Чтение онлайн

— Что? А… Ну иди… Не забудь шапку. На улице холодно, и ты сразу же простудишься.

— Шапка в гостиной.

— Я принесу.

— Какая преданная, а? — сказал Яша Котик Грейну. И самому себе. — Старик прав. Я подло поступил по отношению к ней. Но в те годы я вообще не думал. Я делал и сам не знал, что делаю. Я был знаменитейшим актером в Германии. Театры ссорились между собой из-за меня. Я занимался двумя делами — играл и еще одним. Ну, вы сами знаете чем. Ну и подвернулась хасидская девушка, дочка богача, и я ее испортил. В те годы я только и хотел, что все портить. Была у меня такая амбиция или такой род помешательства. Называйте, как хотите.

Вошла Анна с шапкой:

— Вот твоя шапка. Куда ты пойдешь? Домой?

— Твой отец сказал, что ты должна будешь сидеть тут шиве, — произнес Грейн наполовину утвердительно, наполовину вопросительно.

— Что? Я еще не знаю. Знаю одно: я его убила, — ответила Анна, обращаясь сама к себе и больше ни к кому. — Как будто взяла топор и отрубила ему голову. Если бы за такие вещи отправляли на электрический стул, мне было бы гораздо легче…

И в глазах Анны появилось нечто похожее на улыбку или на смех, безумный смех, который прорывается иной раз посреди тяжелейших страданий.

— Анна, не погружайся в подобные размышления, — вмешался Яша Котик. — Это правда, что он тебя обвинял, но от этого не бывает сердечных приступов. Сколько мне пришлось пережить в России, а я все-таки жив!.. Это вещи, которые предначертаны свыше. Это как волчок, который дети крутят на Хануку. [251] Один волчок вертится долго, а другой сразу же падает. Мне это сказал один врач в Минске, и я не могу забыть этих слов до сих пор. Они попали, как говорится, прямо в яблочко.

— Ну, Анна, я пошел. Да. Может быть, это правда: может быть, он умер не от этого, — сказал Грейн.

— Из-за этого! Из-за этого! Он не был настолько болен. Но уже слишком поздно! Слишком поздно!.. Может быть, будет лучше, если ты тоже уйдешь? Папа страшно рассержен, — сказала Анна, обращаясь к Яше Котику.

— Я должен одеться. Я не могу идти в пижаме. И надо упаковать вещи. Я не знал, что так все получится. За последние недели мы с ним подружились. Он мне доверял. А теперь ты приходишь и выгоняешь меня на улицу, как собаку.

— Я тебя не выгоняю, но папа…

— Куда мне идти с моими пожитками? Я не знаю Нью-Йорка. Не знаю, куда идти.

— Что ты тут вообще делаешь? — спросила Анна таким тоном, словно ей только сейчас пришло в голову, что Яша Котик не должен здесь находиться. У нее что-то изменилось во взгляде. Похоже, она действительно впервые осознала всю необычность сложившейся ситуации. Это было похоже на кошмарный сон.

— Я все рассказал твоему мистеру Грейну. Я две недели назад вернулся из Голливуда, и мне некуда было деваться. Я вспомнил, что твой муж живет один в квартире. В первый раз, когда я тебя тут встретил, он отнесся ко мне по-свойски и предложил мне заходить к нему. Ну, я ему и позвонил.

— Ты присутствовал при том, как он?..

Анна не закончила фразы.

— Да. Он умер у меня на руках. Проснулся и сказал, что ему плохо. Я пошел, чтобы дать ему немного виски — у меня тут бутылка виски, но, когда я вернулся, он был уже мертв. Все это заняло не более минуты.

— Горе мне! Что он сказал?

— Когда? Перед смертью?

Анна не ответила.

— Он сказал, что ему плохо… Стал стонать, и я проснулся. Он тебя любил, Анна. Он тебя любил большой любовью.

Лицо Анны, как облаком, заволокло слезами.

— Я его убила! Так я ему отплатила… Возьми шапку… — И она подала Грейну шапку.

Грейн направлялся к двери, когда появился Борис Маковер. Он будто вырос ниоткуда.

— Вы тоже здесь? — почти закричал он. — Так что же вы убегаете? «Ты убил, а еще и наследуешь?» [252]

У Грейна задрожали губы:

— Я ничего не унаследовал.

— Вы его убили! Вы убийца! Пойдите, взгляните на него! Его ведь еще и похоронить надо! Кто-то должен этим заняться…

Грейн ничего не ответил.

— Входите. Пойдемте со мной! — приказал Борис Маковер голосом, в котором одновременно чувствовались и сила, и сдерживаемые слезы.

Грейн последовал за Маковером. С удушающим страхом человека, знающего, что его ждет жуткая картина. Вдруг Борис Маковер повернулся.

— Я сказал, чтобы ты уходил! — крикнул он Яше Котику. — Тебе нельзя с ним разговаривать! — гаркнул он еще громче Анне. — Не греши хотя бы у меня на глазах!.. Такого не делают даже самые худшие из гултаев! [253]

— Папа!

— Молчи, потаскуха!

Казалось, Борис Маковер испугался своих собственных слов. Его лицо посинело. Глаза еще больше выпучились. Они были подернуты кровяными жилками. Он взял Грейна за рукав и потащил с такой агрессивностью, какая возможна только между близкими людьми. При этом Борис Маковер рычал, сопел, пытался что-то сказать. Он стремительно распахнул перед Грейном дверь спальни. Покойник был накрыт простыней, но Борис Маковер снял ее. Грейн бросил на умершего всего один взгляд и понял, что увиденного не забудет до самой смерти и что это зрелище будет его всегда преследовать, днем и ночью. Голова Станислава Лурье была обвязана платком, державшим его рот закрытым. Это был не тот Станислав Лурье, которого знал Грейн, а какой-то другой, едва похожий на него. Лицо у покойника было желтое, цвета кости, нос совсем изменился — вместо короткого и широкого стал длинным и по-еврейски изогнутым. Морщины на лбу стали вдвое шире и глубже. Щеточки бровей закрывали глаза. На толстых губах и в уголках рта лежали и обвинение, и святая покорность безвинно убиенного. Казалось, что покойник порывается сказать свое последнее слово, но не в состоянии его произнести. Грейну казалось, что лицо Станислава Лурье говорило: «Ну вот, меня прикончили… Посмотрите, что они со мной сделали. Это унизительно! Унизительно! Чем я это заслужил? „Воззри, Господи, и посмотри!“ [254] Смотри, Господи, смотри… Убийца еще и пришел посмотреть на меня…» Грейну стало холодно, как будто кто-то вцепился в его ребра железными пальцами. «Это ад, это ад», — сказал он себе. Сердце его стучало, просто лупило по ребрам, удары становились все более частыми, как будто сердце испугалось само по себе… «Я еще тут, чего доброго, упаду и умру, — подумал Грейн. — Вместо одних похорон у нее будут двойные похороны…» Борис Маковер снова укрыл мертвого простыней.

— По еврейскому закону, надо положить умершего на землю, — сказал он, — но в Америке прекратили соблюдать еврейские законы.

Грейн молчал.

— Здесь был врач?

— Не знаю.

— Нельзя хоронить без справки от врача, — с пониманием дела говорил Борис Маковер. — Они еще могут захотеть сделать ему вскрытие. Будьте так добры, вызовите доктора Марголина.

— Какой у него номер телефона?

— Он сейчас еще не на работе. Позвоните ему домой. Впрочем, я ему сам позвоню.

И Борис Маковер вышел из спальни. Грейн остался наедине с мертвецом. Он сделал нечто, чего не мог объяснить себе сам: снова открыл лицо покойного, стоял и смотрел, а его сердце, начавшее уже успокаиваться, снова запрыгало в груди и затрепетало. Грейн как будто испытывал себя, долго ли он сможет выдерживать это мучение и нельзя ли к этому привыкнуть. Он услыхал, как кто-то трогает дверную ручку, и поспешно накрыл лицо мертвеца простыней. Вошла Анна. Она стояла у двери и смотрела на Грейна и на фигуру, прикрытую простыней. Только теперь до Грейна дошло, что ночь уже кончилась. Через гардины пробивался свет восходящего солнца и смешивался с электрическим светом. Какое-то время Анна ничего не говорила. Ее глаза смотрели с неисцелимой болью, болью рождения и смерти, греха и чего-то неосознанного. Ее взгляд был неподвижно устремлен в угол комнаты, и казалось, что она видит там тьму, из которой вырастают все страдания и недопонимания. Потом она приблизилась к Грейну.