Чтение онлайн

Около одиннадцати часов утра Грейн решился наконец выйти из дома. На Восьмой улице находился один ресторанчик, в который он имел обыкновение время от времени заходить. Грейн шел медленно, ощущая себя человеком, которому больше некуда торопиться. Станислав Лурье мертв. Лея лежит в больнице, ей удалили опухоль. У Эстер есть муж. Дети ушли от него. Все рассыпалось. Он подозревал, что вскоре от него уйдет и Анна. С тех пор как дела у Яши Котика пошли в гору, она как-то изменилась в своем отношении к Грейну. Он стал замечать в ней независимость и уверенность в себе человека, который освободился от сильной и изматывающей привязанности. Она даже похвалялась перед ним тем, что Яша Котик бегает за ней и засыпает ее комплиментами. Другие мужчины тоже пытались подкатываться к ней. Даже доктор Марголин, знавший Анну еще по Берлину, пытался заново завязать с ней отношения. В первые недели после того, как они поселились в этой квартире на Пятой авеню, Анне никто не звонил. Но в последнее время звонки не прекращались. Ее постоянно звали к телефону: Яша Котик, Соломон Марголин, агент по продаже домов мистер Корн, компаньоны Бориса Маковера и еще какие-то мужчины, о которых Грейн не знал, кто они такие. Дела у нее идут в гору, а у него, у Грейна, — под гору. Он проедает свои деньги. Он не занимается бизнесом. «Ну, так я уйду, — говорил себе Грейн, — оставлю всех и убегу. Это как фатум…»

Побег стал для него своего рода навязчивой идеей. Он думал об этом уже годами. Побег даже снился ему. Иногда ему даже казалось, что он начал думать об этом побеге еще в детстве. Грейн частенько делал подсчеты, пытаясь определить, сколько денег необходимо человеку, чтобы мало-мальски сводить концы с концами. Он с особым интересом читал и перечитывал статьи о питании у различных народов и о тех семьях, которые вынуждены жить в рамках строго выверенного бюджета, подсчитывая каждый цент. Грейн часто представлял, что вот он живет один в квартире без отопления, без ванны, в одной из тех, арендная плата за которые до смешного низка. У него ничего нет, кроме кровати, стола и пары тарелок. Вся его одежда состоит из дешевых брюк (какие фермеры носят во время работы), свитера, пары тяжелых башмаков и нескольких рубашек, которые он сам стирает в простом корыте. Ест он только черный хлеб, картошку, кашу с молоком и лишь время от времени — какой-нибудь фрукт или немного овощей. Все сведено к самому необходимому минимуму: пища, одежда, прочие расходы. Он никуда не ездит, никому не звонит, никому не пишет писем, ни к кому не ходит в гости и не принимает у себя дома никаких гостей. Ему ничего не надо, кроме двух тысяч калорий в день, одеяла, чтобы укрыться, куска мыла и читательского билета, чтобы брать книги в библиотеке. Он, Грейн, закончил свои счеты с миром. Он даже подавил в себе сексуальное влечение. Он накопил достаточно, чтобы ему хватило на такое существование, чтобы он мог освободиться от всяких забот о заработке, от всякой спешки, от всякой конкуренции. У него достаточно времени для учебы. Не для учебы, которая преследует практические цели и полна светских амбиций, а такой учебы, которой евреи когда-то занимались в ешивах: неспешной, с напевом, учебы ради учебы, ради чистого изучения Торы…

Эта фантазия каждый раз возвращалась к нему заново. Иногда Грейн видел себя в Нью-Йорке, в Ист-Сайде. В другой раз — на какой-то ферме в Канаде или даже в Южной Америке, где все дешево, а жизнь — тихая, полная древнего покоя. Случалось, что он планировал поселиться на каком-нибудь тропическом острове, как Гоген. Потом Грейн воображая, что живет в Палестине, в кибуце… Бывало так, что он связывал эту мечту с великим произведением, которое должен был написать: написать не просто какую-то книгу, одну из тех бесчисленных книг, которые прочитывают и выбрасывают, а некий трактат, содержащий в себе элементы вечности, новую философию, граничащую с религией… И сейчас, идя от своего дома к ресторану на Восьмой улице, Грейн снова принялся обдумывать и анализировать свой план. Не пришло ли время начать его осуществление? Лея скоро умрет. Эстер ушла от него. Анна ускользает из его рук. У него еще осталось акций примерно на двадцать тысяч долларов. Они приносят полторы тысячи дивидендов в год. Через несколько лет он может остаться без единого цента. Тогда он будет вынужден пойти работать на фабрику или даже стать лифтером… Если он рассматривает свою идею всерьез, то вот сейчас наступает кризис, он на перепутье. Сейчас или никогда…

Он остановился около витрины книжного магазина. Посмотрел. Господи, Отец Ты наш небесный, так много книг — и не единого произведения, которое объяснило бы, как жить! Так много советов — и никакой конкретной помощи для человека, на самом деле оказавшегося в тисках. Что было бы, например, если бы он остался сейчас без единого цента? Что было бы, если бы вдруг его бумаги на гражданство потерялись и он не мог доказать, что въехал в США легально? Сначала он помыкался бы по тюрьмам, а потом его посадили бы на грузовое судно и депортировали в Польшу. Там его, вероятно, снова посадили бы в тюрьму. Ему не помогли бы никакое учение, никакая религия, никакая поэзия, никакая социология… А какое утешение могут все эти выставленные здесь книги дать Лее? Чем могут ей помочь эти мудрствования по поводу экзистенциализма? Как там сказано? «Кругом нечестивые расхаживают…» [278] Нечестивцы всегда ходят вокруг да около, до сути они никогда не доходят… «Нет, я больше не могу выдерживать такого положения! — кричало что-то внутри Грейна. — Я должен бежать, бежать… Так, видно, было мне предначертано с самого начала. Но куда бежать? Как взяться практически за реализацию этого плана?..»

Грейн вздрогнул. Кто-то позвал его по имени. Кто-то смеялся. Грейн обернулся и увидел, что позади него останавливается машина, открытый «кадиллак». Он узнал Эстер. Она смеялась и показывала на него пальцем. Рядом с ней сидел какой-то толстый тип с загорелым лицом, молочно-белыми волосами и видом хорошо отдохнувшего человека, только что вернувшегося с дачи. На нем были шелковая рубашка и шитый золотом галстук. Посреди галстука торчала заколка с бриллиантом. Он напомнил Грейну тех добродушных стариков, которые отмечают золотые и бриллиантовые свадьбы… Эстер тоже разоделась: на ней были белое платье и соломенная шляпка с зеленым бантом и широкими полями. За рулем сидел человек в красной рубашке с гладким лицом и густыми каштановыми волосами которые росли даже на лбу. Он старался поставить машину ровно вдоль тротуара. По фотографиям, которые ему показывала Эстер, Грейн узнал Мориса Плоткина и его неизменного спутника Сэма.

— Ну, ты уже насмотрелся на книги? — спросила Эстер. — Вот чем он занимается летним вечером!..

— Это вы, мистер Грейн? — обратился к нему Морис Плоткин хриплым голосом и с важностью, выдающей богача. — Эстер день и ночь говорит о вас. Да, это вы! Я вас узнаю по фотографии. Well, садитесь. Мы вам устроим ride. [279] Магазин все равно закрыт. Вы сейчас не сможете купить книг. Меня зовут Плоткин, Морис Плоткин…

— Здравствуйте.

— А это мой старый друг Сэм… Его называют моим братом-близнецом, потому что он следует за мной, как сиамский близнец. Вы ведь знаете, что это такое? Когда два брат срослись и не могут оторваться один от другого… Хе-хе…

— How do you do? — сказал Сэм не мужским и не женским голосом. При этом он не повернул головы, потому что все еще продолжал крутить баранку, упрямо пытаясь выровнять машину относительно тротуара. Казалось, эта встреча ему неприятна. Грейн попытался отвертеться от приглашения усесться в машину. Он начал бормотать какие-то объяснения по этому поводу, но дверца машины раскрылась, и Эстер принялась тянуть его за рукав и почти затащила внутрь. Морис Плоткин подвинулся, освобождая для него место. Судя по всему, здесь вообще нельзя было останавливаться, потому что появился полисмен и принялся сердито отчитывать Сэма. Сэм начал оправдываться и сразу же стал выезжать с того тесного участка, на который только что заехал. Эстер сказала:

— Разве это не странно, Морис? Мы о нем разговариваем, и вот он стоит. Разве это не факт, что мы только что разговаривали о нем?

— Да, конечно. Со мной такое случается не впервые. Намедни иду я по стриту и думаю об одном моем земляке, которого не видал уже лет тридцать. Мотеле — так его зовут. I wonder, [280] думаю, что же сталось с Мотеле? Кто знает, жив ли он еще? А если жив, то живет ли он в Америке? Он был пылким социалистом и после революции Керенского хотел вернуться в Россию, чтобы помочь революционерам. Только я об этом подумал, как передо мной появился мой Мотеле. Как будто из-под земли вырос. Я ему говорю: «Мотеле, это ты?», а он мне отвечает: «Я только что думал о тебе…»

— Это классический случай телепатии.

— Да, конечно, but как это можно объяснить? Эстер рассказывала мне о каком-то профессоре Шраге, и я хотел бы его увидеть… Если он способен вызвать моего отца и я смогу услыхать его голос, я дам ему чек на тысячу долларов.

— Чей голос, отца или профессора?

— О, я вижу, вы свой человек! Дай Бог, чтобы на том свете были нужны деньги. Тогда бы я уж как-нибудь устроился. Однако туда с собой деньги не заберешь. Поэтому надо пользоваться ими здесь. Если проходит день, а я не трачу деньги, это no good. [281] Значит, их потратит кто-то другой. Вы поняли мою мысль?

— Прекрасно понял.

— Сэм, куда ты едешь? — повысил голос Морис Плоткин. — Зачем ты прешься на юг?

— Мы же едем домой.

— С чего это вдруг домой? Are you crazy? [282] Если мистер Грейн с нами, то мы должны это отметить. Не так ли, Эстер? Разворачивай дышло и поехали в «Звезду». Вы знаете, что это такое, мистер Грейн?

— Я знаю, что это такое, но у меня нет настроения идти сейчас в «Звезду».

— А зачем нужно какое-то особенное настроение? «Звезда» это не White House, [283] а всего лишь кафе, в котором поют русские песни и едят блины или шашлык. Если не хотите есть, можете просто взять стаканчик водки. Мы должны с вами познакомиться, мистер Грейн, потому что Эстер влюблена в вас по уши. А если Эстер кого-то любит, то он мой друг. Не так ли, Эстер?

Грейн вдруг ощутил запах водки. Плоткин, похоже, уже приложился. Эстер, видимо, тоже выпила. Рядом с Плоткином она казалась какой-то другой: оживленной, легкомысленной, светской… Даже ее смех звучал как-то по-другому, он казался специально подогнанным под окружающую среду.

— Конечно, Морис, ты понимающий человек. За это я тебя и люблю. Будь ты на двадцать лет моложе, я бы по тебе с ума сходила… Герц, мы едем в «Звезду», и ничто тебе не поможет! — воскликнула Эстер. — Я тосковала по тебе весь день. К тому же пришло время, чтобы ты и Морис стали друзьями. Если я люблю людей, я хочу, чтобы они друг друга тоже любили…