Чтение онлайн

— Кто знает? Возможно, бывают и животные-нечестивцы. Ведь есть же добрые животные. Ягненок, например, никому не делает ничего дурного.

— За это его и пожирает волк…

Какое-то время Борис Маковер обдумывал эти слова.

— Что мы знаем? Все это великие тайны. Ясно одно: человек должен быть хорошим. Поскольку он понимает, что делает, он не должен быть плохим…

— Ну, евреи в Польше и были хорошими. Где они сейчас?

— В светлом раю! Владыка мира не может совершать несправедливостей. Бог, сотворивший небо и землю, не может быть нечестивцем. В это я никогда не смогу поверить! Даже если бы я попал на тот свет и увидел собственными глазами, что Гиммлер пребывает в раю, а автор книги «Решит хохма» жарится, не дай Бог, в аду, я бы и тогда все равно крикнул, что от Него не может проистекать зло.

И глаза Бориса Маковера наполнились слезами.

Вскоре после Соломона Марголина появилась Анна. Тоже на машине. Она привезла пассажира — своего кузена Германа. Анна и Герман тоже зарезервировали себе номера в гостинице, потому что у Бориса Маковера в бунгало не было места, чтобы оставить гостей на ночь. Борис Маковер посмотрел на дочь и племянника и увидел на лицах обоих озабоченность, задумчивость, усталость. «Что довело их до этого? — подумал он. — Летняя жара? Напряженный ритм жизни большого города? Или с ними что-то случилось? Но что? Как?» Анна и Герман никогда не были особенно близки. Анна говорила, что двоюродный брат буквально физически отталкивает ее. Герман, как и Борис Маковер, был маленьким, ширококостным, со слишком большими ногами и руками. Разумом Борис Маковер понимал, что Герман был для Анны слишком еврейским, в нем слишком ощущалась маковерская порода. Сама она уродилась в мать, была похожа на ее родственников, на Ландау… Хотя что-то было в ней и от него, от Бориса Маковера.

Анна бросилась на шею отцу, расцеловала его. То, как она его целовала, ему не понравилось. Лицо Анны горело, как будто у нее была лихорадка. Она поцеловала его в обе щеки, в лоб, а потом поцеловала в придачу руку. Это показалось ему чересчур, и Борис Маковер углядел в этом знак, что что-то пошло наперекосяк. «Неужели ее бросил этот Герц Грейн?» — спрашивал себя Борис Маковер. Она похудела, в глазах была видна растерянность и какая-то улыбчивость, способная в любой момент обернуться слезами. «Ну что ж? Она это заслужила», — сказал себе Борис Маковер. Он и сам почувствовал себя неуютно и закашлялся, прочищая горло, как будто собирался вести субботнюю молитву в синагоге…

Герман тоже был сам на себя непохож. Он как-то уменьшился, одежда на нем казалась заношенной. Он смотрел через пенсне наполовину упрямо, наполовину испуганно, толстые губы выражали что-то вроде обиды или сожаления. Борис Маковер спросил:

— Ну, дети, как доехали?

— Она водит хорошо, — ответил Герман.

— Она все хорошо делает. В этом ее недостаток. Тем, у кого широкие плечи, приходится носить тяжелые мешки… Когда женщина ни на что не годится, за нее все делает кто-то другой. Если же она годится на все, ей все приходится делать самой.

— Ой, папа, какой ты умный! Одним словом ты формулируешь целую философию.

— Все это из наших святых книг.

Вышла Фрида Тамар и пригласила гостей в бунгало. С Анной она расцеловалась. Фрида Тамар хотела накормить и дочь своего мужа, и его племянника, но Анна ответила на ее предложение:

— Я не голодна. Если у тебя, Герман, есть аппетит, пойди поешь.

— Я хочу пить.

И Герман ушел с Фридой Тамар. Доктор Марголин уехал куда-то на своей машине. Он хотел найти какой-то журнал, который не мог купить здесь, по соседству. Борис Маковер подозревал, что доктор поехал в Атлантик-Сити, [318] и подумал: «Лишь бы он не вздумал поехать назад уже после наступления субботы…»

Когда Герман ушел в бунгало, Борис Маковер сделал знак дочери, чтобы она присела на второй раскладной стул, поставленный для Соломона Марголина.

— Доченька, ты выглядишь усталой.

— Да, папа, я устала.

— Что случилось?

Анна помолчала, а потом ответила:

— С тобой, папа, все в порядке. У тебя есть такая дочь, как я. То, что я сделала ради твоих судов, ты никогда не узнаешь и не оценишь. Если бы для тебя это делал посторонний менеджер и потребовал за свою работу сто тысяч долларов, ты бы ухватился за такое выгодное предложение.

— Я тебе тоже заплачу.

— Я делала это не ради денег. Еще не ясно, как все закончится, но я спасла все, что смогла. Если бы мне захотели дать за твою долю полмиллиона долларов, я бы не взяла…

— Вот как?

— Да, так.

— Ну, ты была добрым посланцем. Компаньоны знают, что мы с тобой в деле в равных долях. Теперь, когда она беременна, я не хочу больше ждать. Я хочу, чтобы ты получила свое. Зачем ждать наследства? Никто не может занять твоего места здесь…

И Борис Маковер указал на свое сердце.

— Не беспокойся, папа, я не гонюсь за твоими деньгами.

— Они скорее твои, чем мои… Доченька, ты кажешься мне какой-то хмурой. Ты, не дай Бог, нездорова или это что-то другое?

— Я здоровешенька.

— Может быть, тебе стоит отдохнуть?

— Я не стану отдыхать до тех пор, пока это дело не будет закончено. У меня уже есть в собственности дом. Мне предлагают за него десять тысяч долларов профита.

— Отделайся от него, продай.

— Если он интересен для других, он интересен и для меня. Это двести долларов чистой прибыли в неделю.

— Сколько ты в него вложила?

— Семнадцать тысяч пятьсот.

— А какой процент выплаты ипотеки?

Анна назвала цифру.

— Ну что ж, это хороший процент. Но ты ведь не получаешь эти две сотни долларов в неделю даром. Тебе ведь приходится за них работать.

— А как же иначе? Даром? Ты ведь сам говорил, что тот, у кого широкие плечи, должен таскать тяжелые грузы.

— Ты не должна таскать никаких грузов.

— Я буду таскать, папа. Буду. Предвижу свое будущее: я стану Борисом Маковером в юбке. В других сферах мне не везет.

Борис Маковер опустил веки:

— Что случилось?

— Он вернулся к жене.

Борис Маковер ощутил радость и одновременно с этим боль. Что-то внутри него оборвалось. Его глаза снова наполнились слезами.

— Что это вдруг?

— Ей удалили грудь. Он стал праведником…

Борис Маковер вытер лицо платком. Он издал рык, хрип, подавленный вздох.

— Для нее это, конечно, несчастье, дай ей Бог полное выздоровление, но для тебя это спасение.

— Не понимаю, папа, о чем ты говоришь…

— Оно того не стоило.

Анна вскочила.

— Папа, ты не должен был меня спрашивать, а я не должна была тебе отвечать.

— А кому спрашивать, если не мне?

— Папа, я несчастлива, несчастлива так, что ты не можешь себе представить!..

И Анна тоже выхватила носовой платок из сумочки.

Долгое время отец и дочь сидели молча. Каждый из них был погружен в свои мысли. Потом Борис Маковер воскликнул:

— Нарыв должен лопнуть!

— Папа, прошу тебя! Ты ничего не понимаешь в этом! Меня преследует фатум. Я уже предвижу, что моя жизнь пройдет без счастья. Со мной случится точно то же самое, что случилось с тобой. Но мужчина может стать отцом и на старости лет, а мне лет через десять придет капут…