Чтение онлайн

Нести зоотехнические знания в пустыню, а не сражаться с калтаманами Овеза Гельды хотел Ашот. Но Ашот имел задиристый характер. С горячностью молодого петуха он лез в драку. Он не переносил, когда обижали слабого. Жители пустыни полюбили горячего армянина, и их любовь спасла его. Однажды он приехал на далекие колодцы в тот момент, когда Овез Гельды учинял жестокую расправу над скотоводами из рода бендесен. Бендесенцы не желали платить налоги какому–то чемберленовскому наймиту Джунаид–хану. Хватит! Есть у них своя советская власть, и они хотят жить спокойно. «Ладно, сказал Овез Гельды, — клянусь, я покажу вам спокойную жизнь!» Впервые тогда Ашот видел пролитую человеческую кровь. Ашот не мог позволить, чтобы истязали женщин и детей. С тоненькой плеткой кинулся он на обвешанного маузерами Овеза Гельды. Ничьей жизни, конечно, Ашот не спас. Но его безрассудство поразило страшного сардара. Он подарил ему жизнь и приказал лечить своего любимого коня.

— Вылечишь — отпущу, не вылечишь — разрублю пополам. Одну половину отдам собакам, другую шакалам.

В банде нашлись калтаманы из пастухов, которые отлично знали лошадиного доктора Ашота Арзуманяна. Тайком увели они его в барханы, посадили на коня и отпустили на волю ветров. Овез Гельды забил тревогу, послали погоню. Ашота поймали и волокли на аркане по песку и колючке. Но любимый конь Овеза Гельды выздоровел, и Ашота отпустили.

И вот Овез Гельды в Хазараспе. Овез Гельды изволит кушать шашлык в шашлычной пустобреха Тюлегена Поэта. С бандитом Овезом Гельды дружески беседует работник органов Хужаев! Было над чем поломать голову…

Мысли увели Ашота далеко… Наконец он очнулся.

— М–да, штурман, — проговорил он в раздумье. — Видал Овеза Гельды? Не кажется ли тебе?..

Но Зуфара около шашлычной уже не оказалось. Он быстро шагал вдали по улочке, не разбирая дороги. Пыль облачком двигалась за ним.

Догнать его Ашот сумел только у самого базара.

— Ты видел этого бандюка, Овеза Гельды?

— Вам, Ашот, я вижу, понравилось тогда в гостях у него? А?

— Чего ты болтаешь?

— Тогда… На колодцах! Какое гостеприимство! Какое угощение! Какие шелковые ковры!

— Брось, штурман… Что делает здесь Овез Гельды, бандюк?

— Восстал из мертвых! Выплыл со дна реки!

И он в двух словах рассказал Ашоту все, что случилось на реке.

— Что ж поделать? Дерьмо плавает, дерьмо не тонет, — заключил Зуфар. — Как он вылез, не знаю! Но вы слышали Хужаева? Что говорил Хужаев? Овез Гельды, кровавый Овез Гельды прощен, амнистирован! Назначен охранять колхозы! О! Но хуже другое! Вы видели? Там, в шашлычной, сидел не один Овез Гельды. — Зуфар даже остановился от осенившей его догадки. — Так… Понимаю… Пшеницу, джугару Овез Гельды скупает… Его молодцы ездят по аулам и селениям. А здесь у них совещание… Вот оно что. Они готовят что–то. Вы Бикешева видели? А еще Сафара–кули из Кунграда?

— Бикешева? Понятия не имею!

— Бикешев — каторжник. Мангышлакский бий. Зарезал двух инспекторов финотдела… в прошлом году. У него тридцать тысяч баранов… А Сафар–кули из Кунграда — известный басмач. Все знают его… Они снюхались неспроста… И явились к Тюлегену не за шашлыком…

— Значит… — испугался Ашот. — Но тогда не пойму, а Хужаев? Что делает в шашлычной Хужаев?

— Снаружи — блеск лицемерия, внутри — ржавчина… Где ваша лошадь?

— Ее Хайдар отвел в конюшню Тюлегена.

— Подождите меня…

Зуфар ушел, но он не заставил себя долго ждать и скоро галопом прискакал на лошади Ашота.

— Около конюшни полно овезгельдыевских молодчиков и каких–то казахов. Сидят насупившись. Друг на друга глядят вот так… За ножи держатся… Меня не заметили. — Он не без хвастовства усмехнулся. — Из–под носа увел коня… Я кызылкумский…

— Ты думаешь, Овез Гельды нас… за нами…

— Готов отрезать себе большой палец. Овез Гельды — шайтан. Он за мной и под землю полезет теперь. И за вами тоже. Вы слишком много видели… Гоните в Новый Ургенч… Скажите все этому новому… товарищу Петру: Хужаеву верить нельзя… А я пойду в Ташсака. Там все свои, речники.

— Ты думаешь, все это так серьезно?

— Поезжайте, Ашот, пока они не видят. Сорок верст ехать… Не вздумайте заезжать домой, ради бога… в совхоз.

— А Лиза с Андрейкой? Я не могу их оставить…

— Хорошо, я найду лошадь и заеду в совхоз, предупрежу. А оттуда по берегу канала Палван в Ташсака… на пристань. А вы прямиком в Новый Ургенч.

— В городе Дакка в Индии губернатор инглизов приказывал отрубать пальцы ткачам только потому, что даккский муслин оказался в сто раз лучше манчестерского…

— Старая история, зачем вспоминать?

— Даккский муслин — легче пуха. Штука в десять локтей весила пятьдесят золотников! Муслин инглизов грубый, плохой. Они не потерпели, что индусы ткут муслин лучше. И отрубали пальцы ткачам.

— Э… в той же Дакке по приказу раджи давили людям головы ногой слона, точно орехи. Гуманно!

Спор, или, как его иронически назвал Петр Иванович, «дружественная беседа», шел на острие меча. Вежливостью спорщики соперничали друг с другом. Восточная вежливость Керим–хана! Европейская выдержка мистера Джеффри Уормса, магистра медицины!

Слова на грани оскорблений, но не оскорбления. Удары кинжала языка, но без капли крови. Битва без жертв и могил.

— Восточный человек горд! — вскричал Керим–хан.

— У англичан гордость в крови! — проворчал Уормс.

— Инглиз самонадеян. Инглиз не годится в друзья.

— Но, господин Керим–хан, вы сами любите себя называть другом англичан. А я ведь прирожденный англосакс, сын Альбиона.

— Вы мой гость. Гость дороже отца, дороже брата.

— Англичане — цивилизованная нация. Носители культуры.

— Восточный человек для инглиза всегда раб и слуга… Да. Кто не поклонится англичанину, станет его жвачкой.

— Зачем же? Есть же из индусов врачи, из белуджей — администраторы. Вы, например.

— Белудж, индус, патан — раб. Инглиз — всегда господин.

— Вы, достопочтенный Керим–хан, склонны к преувеличениям. Но оспаривать превосходство белого человека едва ли разумно.

— В восточных странах инглизы — необузданные верблюды, у которых нет продетой сквозь нос веревки. Вы ломитесь туда, куда вам заблагорассудится. Вы слоны. Жадность ваша неутомима.

— Согласитесь, достопочтенный, это выглядит уже…

— Угрозой?

Смуглое, негритянской темноты лицо Керим–хана освещалось белым оскалом улыбки. Уормс проявлял выдержку. Морщинки в углах губ делали его пергаментно–желтое лицо почти приветливым. Все шло великолепно. Прогулка, или, как назвал ее мистер Уормс, «пикник», доставляла всем массу удовольствий. Конечно, очень и очень приятно после утомительных дней работы, духоты, песка, блох полежать на ковре у самого берега райского Герируда, половить рыбу в тени плакучих ив, побродить в камышах с двустволкой. Чудесны вечера у дымного костра, отгоняющего уже появившихся москитов! Не беда, если порой слова беседы вдруг оказываются сдобренными перцем и солью, а иной раз и еще более острыми приправами. На то ведь здесь не респектабельная Темза и не холодная Нева, а неспокойный, капризный, азиатский Герируд.