Чтение онлайн

— Полагаю, мы здесь не для того, чтобы заниматься излияниями, властно сказал араб. — Если я слушал… — он устало кивнул головой в сторону Зуфара, — то хотел знать, с кем имею честь… Приступим. Да, как тебя зовут?

Вопрос относился к Зуфару.

— Я — человек.

— Упорствуешь! Ты молишься богу единому?

— В степи на аллаха понадеешься, верблюд уйдет. Пока будешь совершать молитву, волк утащит овцу…

— Ты мусульманин и своей рукой убил мусульманина.

— А–а! Вы об Овезе Гельды, чтоб ему черви в могиле покоя не дали! Благодарение вот этой руке, наносившей удары. Я рад. Я бы убил его и ему подобных сто, нет, тысячу раз.

— Ого, он привык убивать в своем ГПУ! — ухмыльнулся Али Алескер и выразительно сплюнул.

— Я дрался с калтаманами Овеза Гельды на колодцах Ляйли… У них были винтовки — у меня нож. Пусть пеняют на себя… Зачем плохо держат в руках винтовки?

Араб пытливо изучал лицо Зуфара.

— Когда вы меня отпустите? — вдруг спросил хивинец.

Вместо ответа Джаббар ибн–Салман пожал плечами:

— Многое зависит от тебя. Ты знаешь дервиша Музаффара?

Зуфар мотнул головой. Опять дервиш.

— Ты будешь говорить, наконец! — закричал Али Алескер.

Ибн–Салман тронул перса за плечо и показал глазами на откинутый полог. В двух шагах Алаярбек Даниарбек, разостлав на землю попону, усердно отбивал поклоны вечерней молитвы. Около него столпились хезарейцы, с любопытством наблюдая за каждым его движением. К слову сказать, маленький самаркандец с особым рвением выполнял на чужбине все предписания корана, желая прослыть среди персов благочестивым мусульманином. Он считал, что так лучше. Персы, по его мнению, большие фанатики, и среди них безопаснее верующему. Заслужить репутацию богомольца, чуть ли не святого подвижника Алаярбеку удалось вполне.

— Эй, — крикнул раздраженно Али Алескер, — а ты не мог бы выбрать место для своих молитв подальше от палатки?!

Алаярбек Даниарбек и глазом не моргнул. Сколько ни шумел толстяк помещик, сколько ни махал руками, самаркандец продолжал усердно молиться и, только когда наконец исчерпал все обязательные и необязательные поклоны и коленопреклонения, соблаговолил отозваться:

— Прибегаю к вашей милости, горбан! Я весь внимание, горбан!

— Что тебе, в детстве осел отдавил уши? Я говорю тебе… а ты… тьфу!..

— А вы не видели, ваша милость? Я же совершал намаз.

— Убрался бы ты подальше со своим намазом!

— А вам разве неизвестно, ваша милость, что прерывать молитву допустимо лишь в трех предусмотренных случаях: при землетрясении, или если упадет ребенок, или когда убежит должник…

В ответ Али Алескер только громко сплюнул.

— Вы напрасно плюетесь, ваша милость, ибо распорядок молений мудро установил сам пророк Мухаммед, да произносят имя его с уважением и почтительностью!

Алаярбек Даниарбек тщательно сложил попону, перебросил через плечо и удалился размеренным, полным достоинства шагом. Свита зевак проводила его до чадыра.

— Какое усердие в упражнениях веры! — воскликнул Джаббар ибн–Салман. — Даже чрезмерное усердие…

— Я и прогнал его поэтому, — буркнул Али Алескер. — Намаз не мешает богомольцу слушать… А мы говорим достаточно громко. И потом я хотел поговорить о дервише…

— Я утомился, — слабым голосом протянул араб, — отложим наш разговор.

— А тебе, — сказал Али Алескер Зуфару, — придется поспать в загоне для овец. Я не вижу для столь знатного путешественника более подходящей гостиницы.

— Может быть, — сказал араб, — его устроим получше… в одном из чадыров?

— Нет, — возразил Али Алескер, — в чадыре ненадежно. Ночь длинна. У него хватит времени для размышлений… И не вздумай бегать, — обратился он к Зуфару. — Мои курды и в темноте видят не хуже гепарда…

Зуфара увели.

В белой палатке разговор продолжался. Он содержал немало намеков и полунамеков. Едва ли непосвященный мог извлечь что–либо из него.

— Ожесточен? — спросил араб.

— Фанатик, — буркнул Али Алескер.

— Или крупная птица, или, что не исключено… произошла ошибка.

— Вы думаете, муравей? Рабочий? Нет, в муравейнике есть и рабочие и солдаты. Он… сражался как воин. От темного дикаря ждать такого…

— Я сам видел таких, которые дрались не за свою шкуру, а за идею. Я встречал рядовых пуштунов в двадцать девятом. Посмотрели бы на них под Джалалабадом! Мы дали им винтовки и патроны. Шли под пулеметы не моргнув глазом. Шинвари* сражаются, пока стоят на ногах… А кто они?.. Дикари, толпа тупых убийц… Шли грабить, резать, насиловать. А какой бешеный порыв! Энтузиазм!

_______________

* Ш и н в а р и — одно из пуштунских племен.

— И все же он не пастух, не просто матрос. Он из комиссаров по крайней мере. Как жаль, что дервиш не в наших руках. Какая очная ставка была бы!

— Нет у нас времени. Ночью я сам займусь им. Как бы только криком он не напугал хезарейский сброд. — С жестокой усмешкой Джаббар ибн–Салман показал на чуть теплящиеся костры становища. — Надо отвезти его подальше.

С напускным равнодушием Али Алескер помял в пальцах сигарету.

— Помойная яма.

— Что вы имеете в виду?

— Нашу благородную деятельность. Тьфу–тьфу!

— Нет, я, Джаббар ибн–Салман, не садист. Пустыня проникла и в мою кровь, а с пустыней и все ее атрибуты! Пустыня жестока! Око за око! Моисеев закон родился на песке и колючке.

— Умываю руки. Отвратительно…

— Когда–то давно, в доисторические времена, я, безусый археолог, мечтал о крестовом походе цивилизации на Восток. Рыцарские мечты. А вы?

— Я больше восточный человек, чем вы. Мать у меня персиянка. И, вероятно, потому я унаследовал всю поэзию Востока, а от отца холодную жестокую прозу шведа. Кровь и грязь инквизиции мне претят, тьфу!

— Мои друзья–арабы льстили мне. Они говорили, что я читаю их мысли. Что я одним взглядом заставляю их делать то, чего они не хотят делать и никогда не хотели… Желаете присутствовать при опыте? Обещаю одну психологию без… этой, как вы сказали, инквизиции. Сделать из него все, что надо.

— Я передал его вам. Дальше ваше дело. Но мне здесь нельзя оставаться. Завтра…

— Вы уезжаете?

— Поеду до Доздаба и обратно в Мешхед. Проверю работу на шоссе. Очень скоро оно понадобится. Мысленно вижу караваны автомобилей, мчащихся к границам Советов… Вот это дело! А пачкать руки в крови?.. Избавьте. Что с вами?