Чтение онлайн

Но консул вежливо и в то же время почти силой усадил его снова в кресло:

— Мы в восторге видеть вас у себя, ваше превосходительство. Позвольте нам еще насладиться лицезрением вашей особы. Мы так редко видим ваше превосходительство.

Их превосходительству оставалось вздохнуть и подчиниться. Впрочем, кофе у консула был превосходный — настоящий «мокко». С Маскаренских островов…

Да, губернатор ничуть не огорчился. Иногда неплохо «подложить дохлого осла» господину Анко Хамберу. Губернатор утешил себя, что заручился железным алиби. Он находится в гостях у афганцев и ничего не знает. И если, в конце концов, Анко Хамбер интересуется этой рыжей большевичкой, то нечего путать его, губернатора, в свои дела.

Он не удержался и захохотал. Он представил себе лицо Анко Хамбера и Али Алескера, когда начальник жандармерии у них из–под носа уведет красавицу.

— Хо–хо–хо! — рычал он.

Губернатор не счел нужным поделиться причиной своей веселости с невежливыми афганцами. Он им еще припомнит неслыханное обращение со своей губернаторской персоной. А пока не лучше ли посбить с них спесь, подпортить им настроение?

— Не сочтите за назойливость, господин консул, — сказал он. — Что там за афганский караван?.. Где–то в районе… Хафа?.. Вы в курсе?

Консул быстро взглянул на Гуляма и небрежно бросил:

— Нет, я не в курсе. А о каком караване вы изволите говорить, ваше превосходительство?

— Караван с контрабандным оружием…

— Да? — разыграл довольно неловко удивление консул. — И вы считаете, что караван… с контрабандой?

— Боюсь серьезных осложнений. Луры из охраны каравана застрелили жандармов, когда они хотели проверить вьюки. Пролилась кровь… Владелец каравана ответит перед законом…

Консул посмотрел на Гуляма.

— Возможно мирно уладить инцидент?..

— Закон остается законом. Тегеран отдал приказ арестовать владельца каравана. Кто бы он ни был, его предадут военному суду… Груз конфискуется. Семьи убитых возмущены… Вопиют о мести…

Гулям перебил:

— Семьи убитых жандармов уже предъявили цену крови?

Негодованию его превосходительства не было границ. Все цветы красноречия он посвятил обличению порока мздоимства и взяточничества.

Горячая губернаторская речь никакого впечатления на консула не произвела. Он нетерпеливо спросил:

— Сколько?

— Но случай весьма серьезный.

— Сколько? — повторил вопрос консул.

В соседней комнате послышался звон шпор. Прибыл начальник жандармерии. Его попросили войти.

Губы жандарма прыгали. Он доложил:

— В доме помещика Али Алескера ханум не оказалось.

— Что такое?! — завопил губернатор.

— Господин Али Алескер отбыл с ханум в английское консульство. На набережной канала у священного квартала против усыпальницы Гарун–аль–Рашида автомобиль господина Али Алескера врезался в толпу богомольцев. Разгневанные священнослужители и прислужники перевернули автомобиль. Господин Али Алескер получил ушибы. Дама исчезла…

Одежда перса, наружность узбека, язык туркмена… В таком обличье пройти через весь северный Хорасан трудно, почти невозможно. Но Зуфар говорил по–персидски с трудом, курдского он не знал, а туркменский был для него почти родным. Кроме курдской шапки и чухи, в его внешнем облике нечего курдского не было. Но в Хорасане лучше выдавать себя за курда, нежели за текинца. Текинцев здесь не любят. У хорасанцев старые с ними счеты. Еще со времени аламана — набегов. Полвека прошло, но в Северной Пруссии калтаманов, угонявших персов в рабство, не забыли…

На дорогах Хорасана курд обычный прохожий, и внимания на него не обращают. Мало ли нищих безработных курдов шляется по дорогам. Курдами даже жандармы не интересуются.

Зуфар не сам вздумал назваться курдом. В мешхедском караван–сарае его все окликали: «Эй, курд! Эй, собака курд!» Когда его потащили в полицейское управление Мешхеда, там тоже все придирались к нему: «Курд, конокрад! Курд, где таких коней украл?» Жандармы не пожелали его слушать. «Что? Хивинец? Советский подданный? Болтай! Конокрад ты, курд, конокрад!» И приказали его бросить в холодную, а заявление Зуфара на имя советского консула не пожелали даже прочесть. Начальник порвал заявление и бросил в корзинку. В кабинете у начальника сидел толстый красивый перс. Все почтительно величали его: «Океан Знаний». Перс не был ни ученым, ни даже учителем. Больше того, все знавшие его в Мешхеде о нем говорили как о порядочном невежде. Служил он в молие — финансовом управлении города. Но таков обычай в Персии: человека принято называть таким титулом, который он сам себе нашел нужным избрать. Этот маленький финансовый чиновник когда–то решил наречь себя «Океаном Знаний». Он занимал очень выгодную должность, и все кланялись ему. Начальник жандармерии в кое–каких делах зависел от Океана Знаний и очень прислушивался к его мнению. Вот и сейчас он внимательно отнесся к его совету: не стоило затевать шум вокруг какого–то ничтожного курда–конокрада, даже если допустить, что он советский подданный. Кони Исмаил Коя, обнаруженные при этом курде, стоят тысячу золотых новеньких туманов. Кони эти, достойные украсить конюшню самого Реза–шаха Пехлеви, являются на данном этапе судебного следствия вещественным доказательством, а вещественные доказательства, по установившейся судебной практике, в священном городе Мешхеде из своих рук полиция выпускать ни при каких обстоятельствах не должна! Если Зуфар большевик и шпион и дело его пойдет в суд, придется коней — дар Исмаил Коя — тоже представить в суд как вещественные доказательства большевизма и шпионажа Зуфара. Если же Зуфар просто обыкновенный курд, бродяга, уголовник и не запутан в политические козни большевиков, дело может решить самолично начальник жандармерии и быстроногие вещественные доказательства останутся в жандармской конюшне.

Совет чиновника начальнику жандармерии пришелся по вкусу.

Поспешно Зуфара отвезли на арбе за два фарсаха от Мешхеда в степь к подножию Селам Тепаси — Горы Спасения. Дали ему хорошего пинка пониже спины и предупредили: «Если ты, большевик, подойдешь на два шага ближе к священному Мешхеду, тебя повесим без суда и следствия. А там уж, если захочешь, жалуйся своим большевистским консулам на том свете! И не шляйся около границы. Заберем. И тогда берегись!»

Когда Зуфара везли на арбе, он видел по обеим сторонам дороги тенистые сады, зажиточные селения. На каждом шагу гостеприимно распахивали свои двери кахвеханы*. Бегали среди гостей прислужники, предлагая кальяны. В носу щекотало от запаха табака и опиума. Повсюду блестели на солнце ведерные, начищенные до сияния самовары. Звенела посуда и песни мальчиков–певцов.

_______________

* К а х в е х а н а — кофейня, харчевня.

Зуфара выпустили на краю пустыни. Здесь негде было даже напиться. Жандармы стояли около арбы и смотрели долго, как он шагает по сухой растрескавшейся глине. Во рту пересохло, каждый шаг больно отдавался в воспаленной голове. Зуфар остановился на перевале у сложенной богомольцами пирамиды из камней и посмотрел назад. Жандармы издали погрозили кулаками.

Над далекой темной кромкой садов золотом отливал купол имама Резы… Зуфар не положил в пирамиду и крошечного камешка. Он бормотал: «Будьте прокляты, будьте прокляты!» Жандармы, видимо, не знали о его участии в мятеже багебагинских сарыков. Счастье, что ему удалось отделаться так легко. Он на свободе. Он может идти куда хочет… Он пошел на север.

Зуфар очень устал. Путь, который караваны проделывают за пять суток, он попытался отшагать за день–два. Зуфар не пошел по большой дороге к границе через Кучан. Здесь, он хорошо понимал, его бы схватили на первом фарсахе. Он выбрал караванную тропу через Мамед Абад, Дерегез, узкое ущелье Саады, перевал Алла Анбар, где даже верблюды не проходят, такой он каменистый и крутой. Далее он шел по долине верховьев Атрека мимо четырехугольных крепостей и садов Дурунгара.

Ни боль в натертых ногах, ни голод не останавливали Зуфара. Мечта гнала его через горы на север. При одной мысли о Хорезме, о серебряной глади Аму, о садах Хазараспа у него щипало глаза. Мазанку, где его ждала бабушка Шахр Бану, он не мог вспомнить без сердечной боли. Сердце его сладко сжималось, когда он представлял, как ноги его мягко ступят в пыль хивинских дорог и он всей грудью вдохнет ветер родных пустынь. В криках встречных ослов ему слышались пароходные гудки, а в далекой заунывной песне курдов — звуки концерта по радио. Он шел на север, он знал, что там родина… Он ускорял шаг и забывал усталость. Он вспоминал исмаилкоевских коней, но только потому, что верхом на коне он скорее добрался бы до родного Хазараспа.

В пути его никто не останавливал, не беспокоил вопросами. Да и сам он ни с кем из встречных прохожих не заговаривал. Он не стучался в двери домов. Если он хотел пить, то находил в ручьях и родниках сколько угодно чистой воды. Если он хотел есть, то котомка его была еще тугой от лаваша, который он купил в придорожной харчевне. Удивительно! Полицейские в Мешхеде не нашли у него при обыске монет, подаренных Алаярбеком Даниарбеком ему еще в хезарейском становище Гельгоуз. А на обочинах дороги рос в изобилии горный лук, которым Зуфар разнообразил скудную свою трапезу.