Чтение онлайн

— А о работе он что-нибудь говорил?

— О работе он почти не вспоминал, но кое-что проскальзывало. Тогда мне всего лет девять было, но запомнила я эту сцену на всю жизнь. Отец утром на работу уходит и как-то по-особенному нежно со мной и мамой прощается. Меня на руки поднял, крепко поцеловал. Маму целует и вдруг говорит: «Могу не вернуться. Сегодня иду на доклад к Берия». А я смотрю на него, и у меня мурашки по телу — так испугалась. Какой это доклад? К кому он так идет, что может не вернуться? Кого он так боится? Ведь он самый близкий человек Сталина! Кто этот страшный Берия?! Тогда на меня это произвело жуткое впечатление и врезалось в память на всю жизнь. Это было в сорок четвертом году…

— А кто из его друзей бывал у вас дома?

— Отец дружил со знаменитым художником-конструктивистом Стенбергом Владимиром Августовичем и оперативным работником Сироткиным Иваном Степановичем. Разговоры со Стенбергом повлияли в дальнейшем на выбор мною профессии.

В ведении отца было много вопросов, среди которых и курирование Большого театра. Это и организация праздничных концертов, и сметы на их финансирование, и утверждение списков выступающих, — все это он визировал. Он знал всех артистов Большого театра, и поэтому многие из них часто бывали у нас дома. И я многих хорошо знала. Довольно часто к нам приезжал Сергей Яковлевич Лемешев, а Иван Семенович Козловский вообще у нас дома был своим человеком. Он приезжал к нам с аккомпаниатором Абрамом Макаровым. Иван Семенович был душой общества — веселым, остроумным, обаятельным. Максим Дормидонтович Михайлов тоже близким был человеком. И Наталья Дмитриевна Шпиллер, и Елена Дмитриевна Кругликова, и Ольга Васильевна Лепешинская. А знаменитый танцор Михаил Габович даже мои данные проверял — я в детстве мечтала стать балериной. «Ну что, фигурка ничего, — заключил он тогда с улыбкой. — Если заняться, то, может, что-нибудь и получится!» Однако родители мне категорически запретили быть балериной. В музыкальную школу, правда, отдали, и я ее закончила вместе с десятилеткой одновременно по классу фортепиано. В доме у нас бывали известные военачальники: маршал Рокоссовский (после Парада Победы двадцать четвертого июня 1945 года.), генералы армии Хрулев, Мерецков, Антипенко, адмирал флота Кузнецов и светила науки: академики Бакулев, Скрябин, Виноградов, Егоров и другие. Семьями мы дружили с Поскребышевыми, и все выходные и праздники, если отец не был занят на работе, мы проводили с ними. Чаще — у них.

— Извините, Надежда Николаевна. В материалах его допросов — сплошные пьянки. Скажите откровенно: отец выпивал?

— После такой работы — сутками, без сна и отдыха — конечно, он иногда выпивал, чтобы как-то разрядиться и снять усталость. Как, я думаю, и любой нормальный мужчина на его месте. Я просто не представляю, как он вообще выдерживал такую нагрузку! А поскольку он начал курить восьми лет от роду, у него были больные легкие. Еще в двадцатых годах, когда он служил у Дзержинского, у него начался туберкулезный процесс, и его послали на Украину подлечиться. Там он месяца два откармливался салом и сметаной. И очаг у него как-то зарубцевался. А в двадцать седьмом году его перевели в охрану к Сталину, где он и дослужился до начальника Главного управления. Но там, где оставались рубцы на легких, впоследствии развилась эмфизема, которая в конце концов перешла в рак легких, от которого он и умер…

— Но, как известно, рак провоцируют нервные и психические расстройства. И прежде всего неприятности, связанные с главным делом жизни человека.

— Безусловно. Ухудшение состояния здоровья отца началось в начале пятидесятых годов, когда вокруг Сталина и, естественно, вокруг отца стали сгущаться тучи. — Надежда Николаевна открыла конверт и вытащила пожелтевшие листки из записной книжки Николая Сергеевича, где были сделаны записи простым карандашом и, что было заметно, нервной, дрожащей рукой. — Вот отрывки отцовских записок. Из них следует, что почему-то стали вызывать подозрение врачи Санупра. Их заподозрили в неправильном лечении членов правительства. И отец получил указание проверить всю профессуру. По всей линии он тщательно всех проверил и доложил, что все эти люди абсолютно чисты, работают с полной отдачей и их преданность не вызывает сомнений. Но приходили какие-то странные телеграммы из-за рубежа… Причем тучи сгущались как бы с двух сторон. С одной стороны, все это вылилось, как вы знаете, в «дело врачей», а с другой — Берия готовил почву для окончательного подрыва здоровья Сталина. В этих телеграммах говорилось о якобы готовящихся покушениях на жизнь вождя. И отец тогда говорил, что как-то они наметили со Сталиным маршрут, чтобы ехать на юг, а Берия докладывает, что по той дороге ехать нельзя, так как там раскрыт заговор.

Через некоторое время Сталин выказывает желание ехать куда-то еще. Опять Берия: и туда ехать нельзя, там сознался такой-то и такой-то, еще остались вредители, снова заговор…

— Когда приблизительно все это началось?

— Буквально сразу после семидесятилетия Сталина, с 1949 года. Он сделался очень мнительным. Но это была работа Берия. Ведь, как говорил отец, у него здоровье и так было подорвано войной, всеми этими бессонными ночами и переживаниями, а Лаврентий неустанно нагнетал обстановку своими систематическими докладами о раскрытии заговоров. Именно тогда разбил тяжелый паралич Мориса Тореза, потом покушение на его жизнь, еще одно покушение на него, через некоторое время — катастрофа с машиной Пальмиро Тольятти… Обострились серьезные заболевания у Георгия Димитрова, у Долорес Ибаррури. Все это вызывало сомнения: а правильно ли их у нас лечили? Только сейчас я обнаружила в отцовских записках (раньше об этом даже не догадывалась), что они приезжали к нам лечиться под видом отдыха, чтобы у них на родине не знали, что они на самом деле серьезно больны. Наши профессора их консультировали и назначали лечение. Лечили и вылечивали. Но затем эти профессора были все арестованы. — Надежда Николаевна поднесла к глазам листок из записной книжки отца и прочитала: — «Это было вызвано усиливавшейся подозрительностью Сталина. И докладами Берия. Телеграммы поступали из разных стран, в том числе и из социалистических. В них говорилось о серьезных угрозах убийства Сталина и других руководителей правительства. Телеграммы поступали постоянно, особенно часто за год-два до смерти Сталина. Эти сообщения направлялись в ЦК партии и органы госбезопасности. Но докладывал о них уже не Берия, а Маленков. Он также докладывал еще до ареста Абакумова о нарушении государственной границы и заброске диверсантов. Мною были приняты меры усиления охраны, особенно при поездке И. В. на юг. Затем мне стало известно, что все эти угрозы были сфабрикованы для повышения нервной возбудимости Сталина».

— Но ведь наши профессора вылечили и Тореза, и Тольятти, и Ибаррури…

— Тем не менее им все-таки было предъявлено обвинение в том, что они хотели отравить Сталина. И такое обвинение было предъявлено и отцу — что он тоже террорист и в сговоре с вредителями-врачами.

— Но тогда его уже отстранили от работы у Сталина!..

— Да, Берия все-таки добился своего. Но как ему удалось оговорить и убрать подальше самого верного Сталину человека — остается загадкой… Этого я не знаю. Может, в деле что-то есть?

— В деле ничего нет…

— Тогда не знаю. Но убеждена в одном: Сталин верил отцу безгранично. Я вспоминаю сорок шестой год, когда я была еще маленькой. Тогда отца тоже временно отстранили от исполнения своих обязанностей. Это было летом, и мы всей семьей отправились на юг. Но когда подошло время отпуска Сталина, он твердо сказал: «Я без Власика никуда не поеду!» И его пришлось вызвать и возвратить на прежнюю должность. Это я очень хорошо помню.

— Но мы говорим о пятьдесят втором.

— Якобы причиной тому были какие-то финансовые нарушения или злоупотребления. Может, было что-то неладное у него в бухгалтерии, но я в этом сильно сомневаюсь, вспоминая о том, с какой ответственностью относился отец к финансовым вопросам. Причем самое интересное, что эти мотивы подробно рассматривались и в пятьдесят шестом, когда он вернулся, и в шестьдесят шестом, когда он уже до самого верха добрался. Десять лет он боролся за свою реабилитацию. И в конце концов, после того как его дело было рассмотрено на комиссии в КПК под руководством Шверника, он пришел на прием к Николаю Михайловичу, и тот ему сказал: «Ну, Власик, ты молодец, что долго терпел. Наконец твое дело решится, и, скорее всего, в твою пользу. Скоро тебя вызовут и тебе будет дан ответ». И случилось так, что под самые ноябрьские праздники шестьдесят шестого, а именно шестого ноября, его вызвали и дали отрицательный ответ. И это был окончательный отказ, который явился для него таким жутким ударом, что он не смог его пережить. В это время как раз умирает академик кардиолог Бакулев, с которым он был очень дружен и который лечил отца до последнего дня. Это произошло в марте шестьдесят седьмого и невероятно подкосило здоровье отца: у него пропал аппетит, он стал худеть и буквально через три месяца, восемнадцатого июня, скончался.

— Говорят, будто Александр Николаевич Бакулев привлекался по «делу врачей»?

— Нет, он не привлекался. Как позже выяснилось, и эти врачи были кристально честные люди. Кстати, та самая Тимащук попадает ни с того ни с сего под машину.

— Помогли попасть…

— Скорее всего. Да, чуть не забыла. Отец в Сибири, куда его высылали, еще отморозил свои больные легкие. В пятьдесят четвертом. Это тоже сыграло свою роль. Как я уже рассказывала, мама туда к нему ездила, а я с бабушкой оставалась. Все-таки необыкновенной женщиной была моя мама. С одной стороны, светская дама, а с другой, вы знаете, никакой черной работы не гнушалась. Могла делать все. И печку топить, и в очередях стоять, и за несколько километров за продуктами ходить. Она была настоящей подругой и женой отца. Ни разу его ни в чем не подвела, в какой бы ситуации ни находилась, и до последнего его вздоха была рядом с ним. Там, в Сибири, она, как смогла, наладила ему быт. А когда он в Лефортове и в Бутырке сидел, она ему постоянно передачи носила, по полдня в очередях выстаивала. Ну а вернулся он, конечно, сломленным. Пытался куда-то писать, чтобы хоть в партии восстановили. Я с болью вспоминаю эти письма. Ведь он же был настоящим коммунистом, не таким, как эти, сегодняшние… Нет, ничего. Только сняли судимость и дали гражданскую пенсию…

— А награды все конфисковали?

— Все абсолютно! Четыре ордена Ленина, Кутузова, Красного Знамени, медали, звания… Все кинопленки и записи голоса Сталина забрали… А огромное количество фотографий, фотоаппараты…

— И вещи?

— Много вещей. Но все они были оплачены, и мама хранила все счета. Сначала они были в деле. А когда была комиссия КПК, то выяснилось, что все эти бумаги да и вообще все реабилитирующие его документы из дела исчезли! Пропали в архивах ЦК. Я помню, он как-то заходит в дом и говорит: «Ты представляешь, все пропало! Я не могу ничего доказать!»

— Как я помню по делу, ему постоянно что-то шили, чтобы как-то накрапать на состав преступления. Но им это так и не удалось…

— Совершенно верно. Смотрите, отпало «дело врачей» — финансовые нарушения! Они отпадают — художник Стенберг! Его оправдывают и выпускают — превышение прав и полномочий! Я до сих пор не знаю, на каком основании ему было отказано в реабилитации! Никаких мотивировок и ссылок! Гробовое молчание! А все дела, которые ему шили, развалились, как карточные домики! В 1984 году я написала от своего имени письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС с просьбой о реабилитации отца. Получила чрезвычайно лаконичный ответ из Военной коллегии: «Реабилитации не подлежит». И никаких объяснений, ссылок на статьи, ничего. Так я и не знаю, за что все-таки был осужден мой отец. Что это такое?!

— Личные враги, вы же рассказывали…

— Скорее всего, дело в этом. Ведь после ареста Абакумова пришел Серов, который был его смертельным врагом! Уже в шестидесятых годах отец рассказывал, что на его допросах Серов (а он в свое время метил на его место, но отец тогда крепко на ногах стоял) говорил ему прямо в глаза: «Я тебя уничтожу!» А Серов долго сидел… Его только дело Пеньковского подкосило. Говорили, что Пеньковский был его зятем. А это уже конец шестидесятых. И Руденко крепко сидел, и другие товарищи, кому он в свое время не угодил, тоже топили его. Ведь он им всегда в глаза резал правду-матку… Вот и получай теперь!.. А потом он мне как-то раз сказал, что у всей этой своры было очень много всякой родни. Ладно, он обеспечивал членов правительства, но ведь кроме них требовали обслуживания всякие тещи и снохи! Они-то все своим высокопоставленным родственникам и нашептывали.