Чтение онлайн

— А вы с кем-нибудь из профессионалов своими воспоминаниями делились?

— Нет. И сам ничего не писал. К этому же надо иметь положение. Отец мой часто рассказывал о встречах со Сталиным, когда вспоминал старое время, кулачные бои в Гори, в которых участвовал мой дедушка…

— Рой Медведев пишет, что все портреты Сталина ретушированы, да и мне один мой старый соавтор рассказывал, что Сталин был маленького роста и рябой…

— А пускай он почитает Громыко, который пишет, что сколько раз он бывал у Сталина и никогда не замечал, чтобы оспины на его лице обезображивали его. Они не бросались в глаза и, кажется, пропадали.

— Но я хотел бы, чтобы вы об отце рассказали.

— Он был замначальника Главного управления охраны по хозяйственной части, заместитель Власика. Еще были из Грузии Курст — заместитель по оперативной части, и Капанадзе — по кадрам. Потом по указанию Сталина они были переведены в Грузию. Часть тех людей, которых Берия привел, освободили.

Как-то отец был у Сталина, набрался храбрости и сказал ему: «Coco, как я люблю тебя, но, несмотря на это, даже мне, с таким отношением к тебе, становится неловко, когда я открываю газеты и на первых страницах большими буквами: рапорты Сталину, Сталину, Сталину… Не слишком ли выпячивают твое имя? Надо ли это?» Сталин засмеялся, погладил усы и говорит: «Значит, и ты против меня?.. Да, раньше у народа была вера — верили в Бога, теперь мы у народа отняли эту веру, сказали, что Бога нет, и он растерялся. А надо, чтобы человек все-таки чему-то верил, кому-то верил, без этого нельзя. Поэтому мы сказали — партия, партия ведет народ к лучшей жизни. Но и здесь народ не разобрался, для него слишком абстрактное понятие — партия. Он ее на ощупь ощутить не может. Надо, чтобы он как-то почувствовал эту партию. А как ту партию почувствовать, если не через личность…»

— И отец согласился?

— Попробуй не согласись! Что, не докажет, что ли?! А я вам не говорил, как моему отцу генерал-лейтенанта дали? Как-то после заседания Верховного Совета (из Президиума есть выход со стороны Дворца) Сталин вышел, подали машину, отец стоял недалеко от меня, Сталин огляделся — вправо, влево; он, когда выходил откуда-нибудь, обязательно оглядывался — привычка старого подпольщика. И тут отца заметил. Около него стояли Берия, Маленков, Молотов. А Шверник подходил. Сталин посмотрел на отца и сказал ему по-грузински. Мне показалось, он сперва на Берия посмотрел и потом сказал: «Саша, ты все еще в генерал-майорах ходишь?» Отец что мог сказать? «Да». Сталин головой покачал, повернулся к своим, пригласил в машину всех. Это было около четырех часов… К чему я говорю это?.. Я хочу охарактеризовать и Сталина и Берия. Сталина — в том, что он не прямо говорил, а указал Берия, что надо вовремя переаттестовать. А как Берия смотрел в рот Сталину!.. Это было около четырех часов, а уже на следующий день указ был подписан. Отец стал генерал-лейтенантом. Этим, видно, Берия старался угодить… А сам смотрел, наверное, и думал: «Скорей бы ты умер». И не наверное, а наверняка он способствовал тому, чтобы Сталин поскорее умер. Потому что близкие мне люди, которые охраняли его, говорили, что Берия обычно старался последним уходить и напоследок говорил ему такие новости, которые его расстраивали и не давали ночью спать… Мне так говорили начальники охраны. Обычно, когда Берия один оставался, Сталин долго не засыпал: Берия постепенно, капля по капле, убивал его. И когда говорили, что отравили, я не знаю, отравили, нет ли, но могу подозревать. И не сомневаюсь, что он и на это был способен, откровенно говоря. Но то, что он Сталина старался подвести близко к смерти, это несомненно. Говорят, Сталин был подозрительный, будешь подозрительным…

— Когда все хотят твоей смерти…

— Да…

— А Берия в каком был звании, когда вашему отцу генерал-лейтенанта дали?

— Он ведь в форме почти не ходил, он в гражданском ходил… Страшный человек был… Но, видно, государству нужны и такие люди… Как ни прискорбно, но это так… А Власик был преданнейший, до мозга костей. Вокруг Сталина много было преданных, но таких!.. О сталинской когорте у меня сохранились прекрасные воспоминания. Начиная со Шверника… Я с ним пятнадцать лет неразлучен был… Дня три тому назад он мне приснился. А так бывает в неделю раз или два. И отец мне сегодня ночью приснился. Он мне раз в месяц снится. А Шверник часто… Видимо, это Власиково воспитание сказывается в том, как должны начальники охраны быть преданы своему делу…

— Даже во сне защищать?..

— И все время защищаю. То пистолет не стреляет, то рука не поднимается. Страшное дело… А Шверник изумительный человек был. Не знаю, как Хрущев его подбил, что он его поддержал, но меня это поражает…

— А Лаврентий Иванович Погребной был замом Шверника?

— Да. И самым верным помощником, его правой рукой.

— А он знал вашего отца?

— Конечно. И знал о подарке, который однажды Сталин преподнес моему отцу.

— О каком подарке?

— Это было в 1940 году. Ночью отец отвез Виссарионовича, наверное в час или два, и вернулся с каким-то свертком. Разбудил нас и развернул этот сверток. В нем был наподобие перочинного складной нож огромного размера, примерно около восьмидесяти—девяноста сантиметров, великолепной работы, антикварный. На лезвии было что-то написано по-испански. Как выяснилось, он был изготовлен в Толедо, а к Иосифу Виссарионовичу его привезли в качестве подарка от председателя совета министров Испании Нарго Кабальеро, который в тридцать шестом году вел войну с генералом Франко. А как известно, мы Кабальеро помогали, от нас там даже летчики воевали и было много других военных советников. Рядом с этим ножом лежал изумительной красоты маленький нож, в виде кортика, предназначенный для резки канцелярской бумаги. И еще маленькая золотистая пепельница из бронзы в форме вазы высотой около пятнадцати сантиметров. Эти три предмета Сталин преподнес отцу во время ужина с ним вдвоем. Как рассказал нам отец, они пили маленькими рюмками слабое вино, Сталин вдруг встал и, бросив: «Саша, подожди», — ушел. Вскоре он вернулся и принес эти три предмета, сказав, что он получил их в подарок от Нарго Кабальеро в знак благодарности за помощь Испании в борьбе против Франко. Вручая их моему отцу, он произнес примерно следующее: «Саша, наше детство прошло вместе, и я не могу забыть те далекие годы, и особенно Гори. Я преподношу тебе эти предметы в знак памяти о наших детских годах. Прими их, пожалуйста, и пусть они будут данью уважения нашей дружбе тех памятных лет. Пусть они всегда напоминают тебе Горийскую крепость — место, где мы родились. Надеюсь, они вызовут в тебе те же чувства, которые испытываю я, глядя на тебя, когда вспоминаю детство. Пусть они напомнят тебе наших предков и тех, кто тогда окружал нас. Это Екатерина Георгиевна — моя мать, это Яков Георгиевич Эгнаташвили — твой отец, это Василий Яковлевич Эгнаташвили — твой брат». После этих слов он передал эти вещи, чему отец был безгранично рад, не столько из-за их ценности, сколько оттого, что принял их из рук самого Сталина. Из этих ценностей у меня остался только большой нож, который храню у знакомых, так как боюсь, как бы кто не разнюхал о нем и не украл его. И сколько я себя помню, Сталин всегда выражал любовь к моему деду, отцу и дяде. И отец был предан ему до гроба и, можно сказать, жил его жизнью.

— С Ворошиловым часто приходилось видеться. Он несколько лет подряд отдыхал со Шверником вместе. Часто приходил к нам. Честно говоря, я не любил, когда он приходил. Его-то я уважал, и сейчас уважаю, с большой любовью вспоминаю, а не любил, потому что знал, что нам надо будет идти километров двадцать пять, а то и больше. Ведь от сталинской дачи они пешком доходили до Ахуна (гора в Сочи. — В. Л.), поднимались на Ахун, одиннадцать километров подъем и одиннадцать спуск, и обратно шли почти до сталинской дачи, только у сталинской дачи садились в машину. Так что это если по прямой идти — двадцать пять километров, а я начальник охраны, я чаще всего разговаривал с ними, со Шверником и Ворошиловым, который очень общительный был, очень любил почему-то меня и беседовал со мной долго и много… Но ведь я делал не двадцать пять километров, а так — иду, иду, с ними разговариваю, потом пойду посмотреть направо, налево, вперед, как охрана идет… Как обеспечивают безопасность вокруг наши ребята. Охрана все время шла…

— И охране доставалось!

— И охране доставалось, конечно, так как если Шверник с Ворошиловым делали двадцать пять километров, я делал тридцать — это уж наверняка, если не с гаком… Ворошилов интересный человек был. Он на украинском языке декламировал Шевченко. Я не знаю украинского языка, но у меня слезы лились, как он хорошо декламировал! Талантливый человек был. Интересный случай раз у меня с ним произошел. Мы как-то пошли в сторону Адлера, прошли сколько-то, посмотрели в сторону Мацесты, там долина проходит. Ворошилов и говорит: «Вот там что за ущелье?» Спросил своего начальника охраны. Тот говорит: «Это Мацеста, товарищ маршал». Огляделся, на меня посмотрел: «А ты как думаешь? Ты кавказский человек». Я говорю: «Нет, это еще не долина Мацесты. Мацеста дальше должна быть». — «Хм, а вот я думаю, что Мацеста». Я говорю: «Нет, не Мацеста». Посмотрел на Груздева, а Груздев был начальник охраны в Сочи, охранял всех членов Политбюро, которые приезжали в Сочи и отдыхали… «Как ты думаешь, — спрашивает Ворошилов у Груздева, — вот эта долина какая?» Тот слыхал наш разговор. «Мацеста, товарищ маршал». Ворошилов на меня посмотрел: «Ну а теперь ты что скажешь?» — «Нет, это не Мацеста». — «Пойдем туда!» Пошли. Он держит самшитовую палку, а я бамбуковую. Идем как туристы. Он говорит: «Теперь ты не разубедился?» — «Нет, это не Мацеста». — «Давай спорить. Давай договоримся: если это Мацеста, я тебя вот этой палкой огрею, если это не Мацеста — ты окажешься прав, — ты меня огрей по спине своей палкой». Я говорю: «Хорошо». Что я мог сказать? Дошли, и видно, что это не Мацеста. Груздев признал, его начальник охраны признал, что я был прав, что это не Мацеста. Ворошилов повернулся ко мне, нагнулся и говорит: «Ну, бей!» Я стою, не знаю, что делать. Он еще раз повторяет: «Бей!» Я взял свою палку и в овраг выбросил. Потом говорю: «Нечем». Он говорит: «Бей моей». Я говорю: «Нет, мы же договаривались — вы своей, я — своей палкой».

Пошли дальше, встретили матроса, разговорились. Этот матрос не узнал ни Шверника, ни Ворошилова. Ворошилов сказал, что мы, дескать, орлы, а матрос говорит: «Вы не настоящие орлы, а орлы, у которых из хвостов выдернули все перья». Ворошилов смеется, Шверник смеется. Потом сколько раз встречались в Кремле, Ворошилов напоминал Швернику: «Шверник, помнишь, какой ты орел?»… А к Ворошилову мне пришлось однажды обратиться с просьбой… Я учился в Академии общественных наук заочно, а ВПШ кончил вместе с Фурцевой в 1949 году. В 1934 году Военную академию. Так вот когда я в 1949 году ВПШ кончил, поступил в Академию общественных наук, на Садовой. Когда Сталин умер, я уже сдал кандидатский минимум, оставалось язык только сдать… А тема у меня была такая: «Роль товарища Сталина в создании Советской Армии». У меня был руководитель Костомаров. Когда это случилось, Берия снял меня с работы и направил в Молдавию. У меня было тогда десять дней на сборы, и я подумал: «Зачем мне ехать в Молдавию, лучше совсем я уйду из органов, окончу Академию и перейду на другую работу». Поэтому я пошел к Ворошилову, позвонил его помощнику, тот меня сразу принял, сейчас же выписал пропуск, и я поднялся к маршалу. Принял меня Ворошилов очень хорошо, я ему: так и так. Он тоже, между прочим, хотел позвонить Берия, я его просил: «Климент Ефремович, не надо. Как есть, так пускай и будет. Мне надо одно — чтоб меня с заочного отделения перевели на очное. Жить-то надо — семья, дети». Он поднял трубку и позвонил Поспелову. Честно говоря, мне неудобно было сидеть и слушать, когда он меня характеризовал. Он сказал: у меня сидит такой-то и просит, чтоб его с заочного отделения перевели на очное. Потом положил трубку и говорит: «Как мне сказал Поспелов, ты можешь считать, что уже переведен, но на всякий случай позвони еще мне». Я после звонил, звонил, а его все нет, нет…

А потом узнал… Но мне пришел срок ехать… Я уехал. И сразу понял, что Поспелов мог принять решение, но Берия там тоже свои гайки закрутил.

— А сколько человек, вот положим, бывшая охрана Сталина насчитывала? Сколько человек было у Власика?

— Не знаю, а если и знал бы — не сказал.

— А у вас?

— Тоже не скажу. Было достаточно, чтобы обеспечить…

— А каковы судьбы сотрудников охраны Сталина? Ваша?

— Разогнали всех. Буквально через месяц после похорон Сталина. В конце апреля мне звонит мой начальник, полковник КГБ, симпатичнейший человек. Я подполковником был. Берия три раза возвращал мое представление на полковника, и мне потом другие рассказывали: мы, дескать, были в недоумении, почему этот список постоянно возвращается… Он против нашей фамилии был, недолюбливал он нашу фамилию, так как знал, что наша фамилия — это близкие люди Сталина. Когда Сталин умер, он тут же снял моего дядю (он был секретарем Президиума Верховного Совета Грузии) с должности и арестовал… Моего двоюродного брата (он был замминистра здравоохранения) освободил, и до того дошел, что однофамильца в Гори, директора рынка, двоюродного или троюродного брата моего отца, освободил от должности. Только потому, что Эгнаташвили…

А ведь Берия моей матери обязан. Он тогда молодым был, можно посмотреть в его биографии, сколько ему лет было. Они со своей матерью жили в Баку. Семнадцатый— двадцатый годы. И мы там жили. И он заболел какой-то инфекционной болезнью, очень сильно. И на краю гибели был. Жили они со своей матерью бедно. Его мать пришла к моей за помощью. И мать тогда нашего семейного врача прислала. И он его выкарабкал. Все лекарства — за наш счет. А отплатил он нам только злом. Но его мать была благородная женщина, хорошая женщина.

— Георгий Александрович, ни один человек о Берия доброго слова не сказал. А почему он так долго был в окружении Сталина?

— Если французскую литературу просмотреть, наверное, про Фуше и про Талейрана тоже хорошего мало сказано. Наполеон был вынужден держать таких людей. Такие нужны государству. Берия деловой человек был, не шаляй-валяй, он был большой работник, крупный. Я его ненавижу всеми фибрами души. Если бы он был жив, то не было бы меня и мы с вами не были бы знакомы. Но тем не менее правде надо смотреть в глаза: он умел дело делать. Это другой вопрос, какой ценой, но то, что ему поручали, он выполнял.