Чтение онлайн

Голос заполнял вверенное ему пространство, затапливал часовню, мягко, но непреклонно пробираясь в сердца, омывая иконы; он усыплял гостей, он заставлял воздух дрожать миражом, и, казалось, мог легко поднять тысячную армию на самоубийственный поход — если бы захотел.

Во время проповеди я стояла в трех шагах от алтаря и Ноа, в удачно расположенной тени колонны, и никак не могла понять: как случилось это преображение? Из неприятного, посредственного чужака — в существо, которому веришь до слёз, за которого в этот момент отдашь жизнь, не думая, — потому что если в мире есть такой голос, то это уже оправдывает все горести вселенной.

Архиепископ говорил…

Представители знатных Домов слушали, не шевелясь, как и хористы в дальних рядах. Завороженно слушала королева, прижав бутон розы ко рту. По правую руку от неё сидел Полынь, в начале мессы всё пытавшийся поймать мой взгляд, но теперь тоже замерший, обратившийся внутрь себя, будто ищущий что-то и — судя по прикушенной губе — находящий не то, что ждал…

Сладкая патока — магия проповеди — обволакивала часовню снизу доверху.

От архиепископа исходила сила — не энергия унни, не колдовство, — но чары бьющих в сердце слов.

Я тоже замерла, внимая. Время растянулось.

— Тишина после песни жаворонка

Не та,

Что после слов о разбитой любви,

— говорил Ноа.

— Присмотритесь, — просил он. — Мы все одно — энергия, укутанная бромой. И мир вокруг — такой же. Унни разливается рекой по мирозданию, и в её танце нет никаких движений, кроме бесконечных волн. Казалось, мы обречены на то, чтоб повторяться, чтоб стать космическим потоком однотонных, мерных, одинаковых частот. Но нет… Мы, сложенные из таких простых частиц, оказываемся уникальны — каждый. И это не-общее выражение наших душ — одновременно кара и благословение. Благословение, ибо если ты заведомо один такой, то тебе не нужно сравнивать себя с другими. Тебе не нужно испытывать боль и стыд оттого, что ты «хуже» или «лучше» — ведь нельзя сравнить горное озеро и крыло пересмешника. А значит, исчезает мерило, скосившее столько душ; исчезает опасная, болезненная гонка твоей гордыни за успехом — который ничто иное, как социальный конструкт, призванный упрощать манипуляцию толпой… Когда ты решаешься признать свою уникальность, остаётся только спокойная уверенность: всё идёт, как надо. Это я. Это моя история. И в ней будет смысл, даже если я стану спотыкаться на каждом шагу. Потому что я в любом случае один такой. Другого не будет — не только у меня, но и у всей Вселенной. Никогда. А значит — я важен. Я ценен. Я имею право на жизнь — и я имею право сделать ее такой, какой хочу именно я… Сейчас я там, где я выбрал быть сегодня, и я волен пойти отсюда в любую сторону, или остаться на месте: мир примет любое решение, потому что он создал меня, он любит меня, и он верит в меня — иначе бы клетки сложились иначе… Эта уверенность в праве быть, меняться и менять — благословение индивидуализма. Но в чем же его кара? В том, что нам кажется — мы одиноки. Обратная сторона уникальности: изоляция от бытия. И вот здесь я говорю: присмотритесь. Внимание к миру приносит радость и успокоение, потому что, если вглядываться достаточно долго, вы нащупаете то общее, что позволяет не бояться. Любой из нас способен в иные моменты остро ощутить красоту и обреченность жизни, способен приблизиться к другому человеку и вдруг понять всем сердцем, что тот говорит… Изумление и восторг охватывает душу, когда в чужих словах мы слышим то же чувство, что питает нас. Когда, заглянув в глаза другого, на дне зрачка мы встречаем ту извечную смесь боли и радости, что определяет каждого из нас. Так рождается любовь — из принятия. Из радушия. Из готовности услышать и понять. Из умения открыться. Выйти за пределы своего «я», и, оглянувшись, узреть величие и гармонию бытия во всем — в каждой травинке, в каждом доме, в лесу, и в море, и в каждом, кто встречается вам на пути…

Ноа говорил, и речь лилась так плавно, так полнозвучно, что никто из нас не понял, когда вспыхнул первый электрический пульсар.

Просто архиепископ запнулся на полуслове. У него за спиной, над плечом, на кварцевом барельефе, разлетелась хрустальная крошка — магический снаряд пробил аккуратную дырку во лбу рисованного Карланона.

Секунда потребовалось всем, чтобы понять: в Ноа стреляют.

А тем временем летел уже второй пульсар…

Очнувшись, я бросилась к архиепископу. В капелле закричали, меж гостей мгновенно раскрутилась паника, но я даже не покосилась в ту сторону: план предписывал мне сбить чужестранца с ног и не давать ему подняться, пока не прибудет охрана и знахари, на время мессы выставленные по внешнему периметру часовни.

Остальное меня не касалось.

Стреляли быстро, без передышки. Шар за шаром. Кто вообще умеет так шустро стрелять?!

Пока я преодолевала расстояние в несколько метров, еще одна вспышка со свистом промелькнула перед глазами. Ноа уже не стоял на месте. Он дернулся куда-то вбок, инстинктивно пытаясь избежать опасности, и, судя по тому, как дрогнуло и сотряслось его тело — именно тогда в него попали.

Я прыгнула вперед, обхватив архиепископа за плечи и наваливаясь на него всем весом, пытаясь сбить с ног. Он послушно упал, я — на него. Горячим и шипящим колдовством обожгло спину, но пятый пульсар прошел надо мной, не задев.

Мы с архиепископом рухнули за мраморным фонтаном.

Визжание и свист магии не прекращалась. Четыре… Пять… Стреляли выше нас. Хлопки пульсаров растворялись в криках гостей.

— Вы целы?!

Мне нельзя было слезать с архиепископа. Если в нас прилетит новый заряд, он должен попасть в меня.

Ноа не ответил. Только закрыл глаза и уронил голову набок.

Я чуть отстранилась, приподнимаясь на локтях, чтобы увидеть: по груди Ноа стремительно расплывается пятно, коричнево-грязное на фоне синей сутаны.

Круглая дырка в ткани чуть-чуть левее центра — это очень плохой знак…

Слишком плохой.

— Ноа?…

Тишина.

Пепел.

Нет: ПЕПЕЛ!

Я не могу вылечить архиепископа. Увы. Магии нет — если только я кого-нибудь убью и использую унни потухнувшей искры, но… Здесь даже некого убивать. Ни единой грёковой мухи.

Нам срочно нужны лекари.

Я выглянула из-за фонтана. Гости хаотично рвались наружу из капеллы, создав на выходе страшную пробку. Знахари при всем желании не смогут попасть внутрь — их сметёт. Полыни не было — вероятно, он увёл королеву Прыжком.

Ходящих не видать.

Зато пульсары продолжали упорно лететь, направленные не на фонтан, как можно было подумать, но над нами…

Какого праха?

Значит, цель нападения — не Ноа?

Тот, кто кидал заклятья, оставался невидимым, но он точно стоял на балконе с клавесином… Нет, ОНИ стояли: траектория у пульсаров разная.

Заодно это объясняет невероятную скорость — несколько человек действуют по очереди.

Если я остановлю их, возможно, паника утихнет и помощь доберётся быстрее.

Я поднялась на корточки, не вылезая, впрочем, из-за фонтана, и нашарила в карманах свои любимые смеси: «горючку» из облачных пиявок и катализатор, которые так и не потребовались мне вчера с горгульей.

Зубами выдернув пробку из мерцающего пузырька, я бросила в него энзимную таблетку — колдовской фермент, резко ускоряющий рост волшебных пиявок. Настолько резко, что, вырастая через три секунды в десятки раз, они просто взрываются, раскрываясь горяченным, безжалостным букетом небесных искр.

…«Пятьсот один», как говорят ныряльщики за жемчужинами, отсчитывая секунды. Я размахнулась для низкой подачи, прицелилась — пятьсот два — и зашвырнула бутылёк на балкон.

Слава тренировкам по тринапу!

Пятьсот три.

Смесь взорвалась еще в воздухе, уводя в Небытие перила балкончика. Распахнулся веер из голубовато-желтых бликов: пиявки, вестники заката, рассыпались по часовне с высоты, обжигая всех, кто рядом, оседая на пол безобидными хлопьями цвета.

Послышались новые крики…

Пульсары тотчас перестали лететь.

Кто-то снова попал. На сей раз этот «кто-то» — я.

Воздух рядом со мной зарябил. Полынь.

— Жива?

— Где лекари?!

Полынь скосил глаза на Ноа и тотчас бросился к выходу — раздвигать толпу.

Я склонилась над архиепископом.

— Ну же, Ноа! — взмолилась я, зажимая эту дурацкую, крохотную, такую игрушечную и такую смертельную дырку в сутане саусберийца. — Вам нельзя умирать: это перечеркнет вашу проповедь к праховой бабушке! Худшая на свете реклама для Церкви! Священнослужитель помер; вера не помогла!