Тени заезжего балагана
Шрифт:
Так что домыслов о происхождении ёкай и впрямь было много. Кто-то говорил, что духов порождала сама ки – великая животворящая сила, пронизывающая весь мир. Другие же считали, что ёкай становились души когда-то умерших людей и прочих живых существ: в теле духов они обретали второе рождение и наделялись способностями к магии.
Голодные же призраки, которых упомянула О-Кин, не были ни живыми, ни мёртвыми. Эти существа когда-то были душами, не сумевшими обрести покоя в Стране Корней. Отвергнутые миром живых и царством мёртвых, эти неприкаянные души были вынуждены обретаться между мирами, пожирая всё живое, до чего они могли добраться. Вот почему люди издревле почитали дзасики-вараси и прочих духов, охранявших странников в дороге, – сила ёкай держала голодных призраков на почтительном расстоянии от человеческих жилищ и тех, кто был под защитой дружественных духов.
Если то, что предлагал сделать Сан, могло навлечь беду на всех обитателей усадьбы, то пойти на такое Уми попросту не могла. Пускай лучше проклятие убьёт её, чем она станет причиной гибели отца и всех, кого она знала и любила с самого детства!
– Я не могу подвергнуть опасности своих близких, Сан, – ответила Уми. – Спасибо, что пытался помочь мне, но придётся всё-таки поискать другое решение.
Сан наклонил голову.
– Если вдруг передумаешь, я расскажу тебе, что нужно делать, – ответил он.
– Не передумает, – ответила О-Кин вместо Уми. Она всё ещё сердилась на Сана, и потому тон её был непривычно резким. – Если и впрямь хочешь помочь, погуляй по городу и поищи колдунов. Тогда, быть может, О-Кин разрешит тебе остаться в усадьбе.
Уми хотела было объяснить О-Кин, что это она позвала Сана какое-то время пожить здесь, пока он не сможет вернуться домой, но от усталости она уже не могла ворочать языком. Стены комнаты заходили ходуном, а в ушах вдруг зашумело так, словно к голове внезапно прилила вся кровь, что до того спокойно бежала по жилам.
Похоже, что-то резко переменилось в её лице, потому как к Уми тут же подлетела О-Кин и подхватила её под локоть, не давая упасть. Хватка дзасики-вараси оказалась неожиданно крепкой. С пухленьких, словно кукольных, щёчек О-Кин разом сошли все краски, а её раскосые и тёмные глаза были полны тревоги.
– Тебе стоит прилечь, – произнесла О-Кин тоном, не терпящим возражений.
«Я бы уже давно лежала, если бы кое-кто не решил поболтать на сон грядущий», – так и рвалось с языка Уми, но из-за внезапно охватившей её слабости она всё ещё не смогла вымолвить ни слова.
– Уже началось, – донеслось от дверей встревоженное бормотанье Сана. – Проклятая метка будет подпитываться силами Уми до тех пор, пока не убьёт её!
– Сейчас О-Кин тебя убьёт, если не поспешишь и не отправишься на поиски колдуна!
С этими словами О-Кин махнула рукой в сторону Сана, и тот кубарем выкатился в услужливо раздвинувшиеся двери. Бесцеремонно выдворенный в коридор ёкай что-то проворчал и неохотно затопал по лестнице.
Когда шаги Сана стихли внизу, О-Кин вернулась к Уми и уселась рядом с ней, словно заботливая сестрица.
– О-Кин не доверяет этому духу, – понизив голос, проговорила дзасики-вараси. – Больно много он на себя берёт. Притвориться ёкай, ну надо же!
– Если у меня и правда осталось не так уж много времени, – пробормотала Уми, с трудом борясь с дремотой, – то, может, и впрямь стоит попробовать притвориться ёкай? Двум смертям точно не бывать…
О-Кин нахмурилась, но ничего говорить не стала, потому что Уми уже глубоко задышала, погрузившись в сон. Тяжело вздохнув, дзасики-вараси положила ладонь на лоб Уми и что-то тихо прошептала. В тот же миг весь дом будто бы вдохнул: заскрипели ставни на окнах, все раздвижные двери разом приоткрылись, впуская с улицы ветер.
– Пока ты под защитой этого дома, никто не сможет тебе навредить, – чуть слышно прошептала О-Кин, и глаза её заблестели чуть ярче, словно от подступивших к ним слёз. – Однажды О-Кин уже дала это обещание, и потому сдержит его, чего бы ей это ни стоило...
***
Когда Уми проснулась, рядом с ней никого не оказалось. Она не помнила, как заснула, но зуд в предплечье заставил её вспомнить о разговоре с ёкай и о проклятии...
Уми вдруг захотелось сжаться, чтобы стать как можно меньше, и спрятаться под одеялом. Давняя привычка детства давала о себе знать до сих пор: Уми пряталась под одеялом в тот день, когда ушла мать, и продолжала делать это много дней спустя, когда она перестала ждать, что вот-вот скрипнут раздвижные двери её комнаты и родные тёплые руки снова обнимут её, как раньше.
Умом она понимала, что бесполезные прятки не вернут мать и не склеят трещину в их семье, как делают иногда мастера со старой посудой. Они смешивают лак с золотым порошком и осторожно заливают им трещины в чашах и пиалах. Уми не раз видела такую посуду в гончарных мастерских, вот только от одного взгляда на позолоченные трещины в тарелках ей становилось тоскливо. Каким бы красивым ни был шрам, шрамом он на всю жизнь и останется…
Солнце поднялось уже довольно высоко, и его рассеянные лучи проникали сквозь решетчатые деревянные ставни. Уми заставила себя оторваться от футона и отодвинуть ставни, чтобы впустить в комнату хоть немного свежего воздуха. Она готова была сделать всё, что угодно, лишь бы отогнать непрошенные мысли о матери на самые задворки своей памяти – туда, где им и было самое место. Сейчас Уми должны были волновать её собственные проблемы: например, как снять проклятие, пока оно не убило её.
День уже был в самом разгаре. По разморенному жарой воздуху носились блестящие огромные стрекозы: Уми невольно засмотрелась на их рваный полёт и мерцание крыльев над небольшим прудом в дальней части сада. От амбара доносился зычный голос Томоко, которая указывала нескольким служанкам и братьям, которые посменно охраняли усадьбу, что им надо было делать. Уборка усадьбы перед Обоном была в самом разгаре. Предков следовало встречать в чистом доме, и потому приготовления ко Дню поминовения ушедших с лёгкой руки Томоко начались ещё в начале месяца.
Кто-то из служанок оставил в комнате Уми небольшую лохань с чистой прохладной водой. Раздевшись донага, Уми с наслаждением умылась над лоханью, а потом и переоделась во всё чистое.
После умывания Уми почувствовала себя намного лучше, и страх, который поначалу охватил её, стоило ей только вспомнить о багровой отметине на предплечье, постепенно отступил. При свете дня всё перестало казаться Уми столь же безнадёжным, как то было утром, когда она только узнала о том, что её прокляли и совершенно не представляла, что ей с этим делать. У неё есть ещё время, и она обязательно со всем справится. Иначе просто и быть не может.
Открыв дверь, Уми чуть не споткнулась о небольшую пиалу, которую кто-то оставил прямо у порога. Тихо ругнувшись себе под нос, Уми наклонилась и взяла пиалу в руки. К её боку приклеился небольшой пожелтевший кленовый листочек – он пощекотал Уми пальцы, и потому она его заметила. Аккуратно отлепив листочек от пиалы, Уми заметила, что на нём было что-то написано:
«Выпей всё, станет лучше. С.»
Уми понюхала содержимое пиалы: на неё пахнуло горьким травяным духом. Похоже, прежде чем отправиться на поиски колдуна, Сан приготовил для неё какое-то полезное снадобье, чтобы помочь Уми сопротивляться воздействию проклятия.