Чтение онлайн

В дальнейшем данная концепция была принята в общенаучной среде [25] .

Во-вторых, взаимодействие исторической концепции в ее источниковедческой парадигме и концепции исторической географии было осуществлено на уровне общеобразовательной университетской модели нового уровня. Это событие произошло в Историко-архивном институте, когда проф. А. И. Андреев пригласил для создания общего курса исторической географии В. К. Яцунского. Новая образовательная концепция, созданная и апробированная на кафедре источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин, кардинально отличается от традиционной образовательной модели, ориентированной в основном на подготовку специалистов, транслирующих новым поколениям уже готовое знание и поэтому ориентированных на создание «исторических полотен», что не дает четкого различения знания уже достигнутого от нового знания, и, соответственно, мало ориентированной на формирование умений достижения нового знания и распознавания степеней его точности. Новая модель Историко-архивного института соединяет в своем бренде историю и ее объект (его часть, зафиксированную в письменном виде), но обязательно имеющем свои материальные эмпирически доступные наблюдению объекты (что существенно и для теории, и для практики). Новая модель исторического образования оказалась востребованной для практического освоения (и контроля) информационного макроресурса страны в масштабах документального наследия как государствообразующего информационного феномена высочайшего значения – в иерархии философии, науки и практики исторического сознания, национальной идеи. Новый тип историка, ориентированного на практику работы с эмпирическим объектом, логично поставил в центр способность распознавать информационный ресурс, как выраженный непосредственно, так и запечатленный в структурах документа как исторического источника и как единицы систем документооборота и информационного общества данного типа в целом. Понятно поэтому, что умение распознавать информацию, необходимую для научных, политических, экономических, хозяйственных, природопользовательных, культурных и иных целей, стало необходимой частью образования.

В-третьих, диалог ученых-историков и ученых-географов оказался взаимодополняющим и полезным для тех и других. Данный диалог, реализовавшийся в создании нового историко-географического направления, данной научной школы, способствовал обращению географического сообщества, весьма широкого по интересам, проблематике и научным связям, их приобщению к специальным проблемам исторической географии [26] .

Основные направления данного метадисциплинарного взаимодействия определились как исследование проблем исторической географии – политической, экономической, размещения населения, транспорта, географических открытий и освоения новых регионов – на основе широкого круга исторических источников – географических чертежей и карт, писцовых книг, переписей населения, статистики и записок путешественников.

В настоящее время по аналогичным основаниям теории, источниковедческой образовательной модели и успешного диалога истории и ряда фундаментальных точных наук формируются новые метадисциплинарные направления – это прежде всего направления исторической генеалогии, исторической хронологии, исторической методологии. Данные направления на кафедре источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин разрабатываются традиционно с учетом классического наследия учителей и представлены современными научными трудами, в том числе концептуальными корпусами учебных программ и научно-педагогических практик [27] . Данная конференция представляет дальнейшее развитие метадисциплинарных научно-педагогических исследований.

Публикуется по изданию: Медушевская О. М. История в общей системе познания: смена парадигм // Единство гуманитарного знания: новый синтез. М.: РГГУ, 2007. С. 12–19.

Понятие истории как строгой науки не является общепринятым. Неокантианское философское противопоставление наук о природе и наук о духе (истории прежде всего) по их методам констатировало вполне реальную ситуацию: стоящие перед науками о человеке исследовательские трудности на порядок выше тех, которые стоят перед исследователями природы. В свою очередь, модифицируясь на профессиональном уровне историков, это различение стало трактоваться ими в смысле неправомерности применения общенаучных критериев к их научной деятельности. При такой трактовке под вопросом оказывается сама возможность Науки о человеке. Действительно, человек, обладающий свободой воли, непредсказуем. Но важно подчеркнуть, что его изучение и постижение осуществляется с помощью разных видов познавательной деятельности (искусство, интуитивное постижение, миросозерцание, самоанализ). Наука – лишь один из них. «Наука является одной из… ценностей человечества», и она есть «создание коллективного труда исследующих поколений» [28] . Но коль скоро речь идет о науке, то с этим понятием неразрывно связаны определенные критерии. Это и общественные ожидания (точного, надежного нового знания) и различение методов науки и искусства, и логичность исследовательских методов, и возможность их совершенствования.

Постановка проблемы методологии исторического знания предполагает выведение обсуждения прежде всего на междисциплинарный, а более того – метадисциплинарный уровень, на анализ нашего современного видения общекультурной ситуации в науке и высшем гуманитарном образовании, на обсуждение теоретических универсалий. Проблематика точного, логически выведенного и доступного для проверки научного знания, заявленная нами как центральная тема конференции, рассматривается здесь в рамках уже представленной научно-педагогическим направлением эпистемологической концепции. Данное научное направление, основанное, как известно, в первой четверти ХХ в. и определяемое его первыми интерпретаторами как феноменология культуры, было уже тогда ориентировано, в силу особой специфики исторического познания и состояния исторической науки, на разработку преимущественно теоретических основ методологии истории и на ее реализацию в исследовательских, научно-педагогических и научно-организационных социальных практиках научного сообщества [29] . Ключевыми для представителей гуманитарных наук, разделяющих данную концепцию, стали метадисциплинарные основания, восходящие к общегуманитарным универсалиям человеческой деятельности, и направленность на развитие методов интерпретации культурных объектов – реализованных продуктов целенаправленной деятельности человека, служащих источником познания и общим объектом гуманитарных наук. Для данного направления характерно единство концепции исследования и преподавания, направленность на формирование системной методологии истории как науке о человеке в рамках эволюционного и коэкзистенциального единства человечества. Последовательно анализируются возможности данной познавательной парадигмы для решения актуальных проблем гуманитарного знания: междисциплинарных взаимодействий в изучении пространственных параметров человеческой деятельности [30] ; компаративных исследований на основе источниковедческих типологий культурных объектов [31] ; компаративного изучения структур повседневности в рамках исторической антропологии и антропологически ориентированной истории [32] . В данном разделе мы продолжаем рассмотрение проблем системной методологии гуманитарного знания на основе источниковедческой парадигмы и акцентируем значение логических дисциплин в формировании истории как строгой науки.

Обращение к проблемам логики исторического знания как к самодостаточной сфере теоретической деятельности и как к особой системе дисциплин высшего гуманитарного образования диктуется прежде всего их актуальностью в современной культурной ситуации в целом. Одной из характерных ее примет стало обращение массового сознания к более адекватному восприятию представлений об историческом источнике и источниковедческой парадигмы. Все более заметен рост интереса к документу, к вещевым реалиям как источникам информации о социокультурных группах, к этносам, к региональным аспектам истории, географии и культуры, истории генеалогии, семьи, микроистории и исторической антропологии. Коллекционирование, мода «ретро» и т. п. выражают возрастание историзма общественного сознания, постепенное его высвобождение от ранее господствовавшей разобщенности письменной и устной, массовой и элитарной культур. Аналитики отмечают, со своей стороны, значительное возрастание интереса исследователей и издателей к «скрупулезному изучению источников» по всему спектру гуманитарных и социальных наук [33] . Данная обнадеживающая тенденция возрастания историзма массового сознания развивается спонтанно и может быть интерпретирована как своего рода обращение к подлинно научным ценностям истории как строгой науки. Она предполагает ответную деятельность профессионалов – выработку методологических ориентиров исследователей и концепции профессионального образования историков, преодоления сложившихся ранее стереотипов. Нам особенно близка идея перехода от репродуцирующего образования к развивающему через особый комплекс логических дисциплин, разрабатывающих системную методологию исторического знания – ее теоретические основания, нормативы и критерии достоверности научного результата, исследовательских методик и техник. Практико-исследовательский и педагогический опыт использования логики и методологии исторического знания историки, отчасти в силу сложившихся предубеждений и стереотипов предшествующего периода (в отличие от некоторых других направлений гуманитарного знания), недостаточно используют, не обобщают, не выводят на междисциплинарный общегуманитарный уровень. Полученные нами тезисы вполне могут стать нашей общей основой для заинтересованного обсуждения всего комплекса проблем, связанных с возможностями превращения истории в строгую науку и изменения концепции исторического профессионализма в желаемом направлении.

Данный раздел посвящен проблеме методологических оснований такого продвижения. Они выявляются через коллективные представления историков, в их динамике; о них, далее, опосредованно свидетельствуют методологические искания, происходящие «извне» исторической науки – в других областях гуманитарного знания и особенно в ситуациях их пересечения с нею (например, ситуация лингвистического «поворота»); и, затем, рассматриваются основания, выступающие как системообразующие для истории как науки, в категориях источниковедческой парадигмы. В рамках данной концепции понятия науки и строгой науки рассматриваются как синонимы.

Позитивистская парадигма точного знания. Логические нормативы «Введений в историю». Текст, автор, достоверность в категориях традиционной исторической эрудиции. Вызов глобальной истории. Переосмысление позитивистской парадигмы точного, критически проверенного знания.

Позитивизм, развивавшийся под влиянием успехов естественно-научного знания XIX в., формировал в сообществе ученых особое уважение к точности научного утверждения, чистоте эксперимента и наглядности методик его проведения. Критицизм, неприятие неочевидного результата, ответственность ученого стали характерными чертами позитивистского научного сообщества, отвергавшего любую «метафизику». В то же время, в исторической науке в результате многовековых исследовательских практик накопился огромный комплекс технологических приемов и наблюдений над историческими источниками и содержащимися в них свидетельствами. Необходимость обобщения накопленного исследовательского инструментария историка привела к становлению особой дисциплины профессионального образования. Первые попытки создания такой дисциплины входили в университетскую практику не без борьбы. Известна, в частности, негативная реакция научного сообщества на работу Э. Фримена «Методы исторического изучения» [34] , о которой писали французские ученые, решившиеся тем не менее создать (вслед за «Историческим методом» Э. Бернгейма) и свое «Введение в изучение истории». Особый жанр учебных пособий, ориентированных на обучение методам исторического исследования, неизменно оказывается привлекательным для историков [35] . Спустя долгое время после их выхода в свет, эти работы продолжают вызывать полемические, подчас весьма жестокие суждения; с их «знаменитыми формулами» полемизируют неоднократно Л. Февр, Р.-Дж. Коллингвуд, А. И. Марру даже в середине ХХ в. [36] При всей своей незавершенности (выраженной в самом понятии «введений» в историю), работы этого жанра знаменательны. Они обозначили становление новой, особой дисциплины – дисциплины нормативной, формулирующей принятые нормы научного профессионального сообщества соответствующего уровня. И, следовательно, очертили пространство для сравнительного изучения нормативов, выраженных в педагогических рекомендациях. Возможность сравнительного подхода объясняет притягательность этих работ для практикующих гуманитариев: ведь «сравнительное изучение этих методических средств, в которых отразились познания и опыт бесчисленных поколений исследователей, и может помочь нам установить общие нормы для подобных приемов, а также и правила для их изобретения и построения сообразно различным классам случаев» (Э. Гуссерль) [37] . Возникает, однако, вопрос: почему данное направление не нашло своего продолжения и развития, почему после окончания Первой мировой войны подвергалось столь жесткой критике? Почему «знаменитые формулы» позитивизма стали в глазах последующего поколения символом того, с чем следует бороться, а следовательно, стали тормозом для развития новой исторической науки?

«Введения в историческую науку» обозначили пространство для формирования нормативной, по существу логической, дисциплины о способах исторического изучения. Но это не было сделано на теоретической, метадисциплинарной основе. Авторы этих работ, в соответствии со своими позитивистскими представлениями, не задавались вопросом онтологического характера: что представляет собой исторический процесс и как, в связи с его природой, могут строиться методы его исследования. В поле их зрения находились «тексты», объективные остатки реальности, и соответственно формулировались нормы и правила обращения с ними.

Позитивистскую методологию принято рассматривать как ориентацию историка на изучение узкой, конкретной, фрагментарной темы. Но это верно лишь отчасти. В действительности же такой подход ориентирован на стабильность ряда важнейших параметров европоцентристской науки, причем таких параметров, которые хорошо известны всему научному сообществу. Многовековой опыт европоцентристской историографии базировался на том, что все научное сообщество располагает обширной базой данных об общекультурной ситуации (в пределах истории античности, средних веков, начала нового времени и т. п.), об информационном пространстве, типичном для основных этапов этой исторической длительности; в частности, о ее типологии источников, о соотношении устных и письменных, а также вещественных свидетельств, о соотношении письменной и устной, массовой и элитарной культур, о системах ценностных ориентаций (религиозных и правовых, в частности), о характерных для данного типа культуры представлениях об авторах, текстах, произведениях, способах передачи информации и многом другом. Стабильность и общедоступность соответствующих объемов информации и создает возможность выведения за пределы внимания профессионала таких аспектов ремесла историка, как проблемы поиска информации, выбора источников, выбора ценностных ориентаций. Изложение нормативов профессиональной деятельности возможно при этом начинать прямо с выбора темы и сосредотачивать главное внимание уже на нормативах научной критики и интерпретации текстов. Вызов новейшего времени, вызов глобальной истории изменил это положение. Глобальная история – это история не одной и уже изученной культуры, но многих других культур. Это – история человека во времени [38] , а следовательно, встает вопрос об иных информационных пространствах: одно из них представлено первобытным мышлением, другое, не менее сложное – информационное пространство современности, ХХ века с его новыми технологиями воспроизводства и передачи информации. И, наконец, это история повседневности – имеющая другую глубину по сравнению с событийной «историзирующей историей» позитивизма.

Глобализация всех социальных процессов, охвата «коэкзистенциального и эволюционного целого» человечества в его единстве [39] , необходимость осмысления не только процессов внешней событийной истории, но всей глубины существования широких масс людей в их повседневности ставит перед специалистами совершенно несопоставимые с прежними по объему задачи. Информационное пространство, требующее внимания, памяти, структурирования, стало иным.

Все отчетливее приходит понимание того, что с этими объемами информации, влияющей на современного человека и, следовательно, требующей ответных действий, невозможно справиться теми средствами и способами, которые выработаны человечеством, до сих пор мыслившим национальными, европоцентристскими, категориями. То, как человечество справляется с этим информационным пространством, определило содержание наук ХХ в., прежде всего наук о человеке.