Чтение онлайн

Для развития русской науки особое значение имели труды А.Н. Веселовского, возглавившего в 1870 г. кафедру всеобщей литературы в Петербургском университете и посвятившего себя разработке и обоснованию сравнительно-исторического метода исследования художественных явлений. Веселовский был великолепно осведомлен о состоянии западноевропейской науки, в которой, по мнению специалистов, в то время наметились три течения, декларировавшие сравнительный метод как принцип изучения: 1) мифологическая школа, представленная работами братьев Гримм и их последователей; 2) этнографическая школа, связанная с именами Э. Тэйлора, Д. Фрэзера, А. Лэнга; 3) школа приверженцев теории влияний и заимствований, ассоциировавшаяся с именем Т. Бенфея. Веселовский был убежден в существовании закономерностей развития искусства и возможности найти их, опираясь на литературные факты из разных национальных литератур и обращая особое внимание на наличие сходства в мотивах, сюжетах, стилистических формулах. Объяснение сходства, по его мнению, может дать ключ к пониманию и отдельных жанров, и протекающих в мировой литературе жанровых процессов.

В ходе анализа и систематизации фактов, обнаруживших потрясающую эрудицию ученого, но подчас вызывавших упреки в его адрес из-за преобладания индуктивного принципа в подходе к материалу, были сформулированы следующие идеи. Весьма заметные элементы сходства в сюжетах и мотивах объяснимы двумя группами факторов: во-первых, наличием и следствием контактов и связей между представителями разных стран и регионов, а отсюда возможностью влияний одних текстов на другие; во-вторых, результатом того, что сходные явления (аналогии) могли возникать у разных народов на почве сходных бытовых, этнографических обстоятельств. При этом влияние одного памятника на другой возможно только при наличии соответствующих условий, или так называемых встречных течений, создававших благоприятную почву для усвоения внешнего воздействия, т. е. заимствования. Конкретные результаты своих изысканий Веселовский изложил в докторской диссертации «Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине», а также в ряде работ, непосредственно посвященных изучению жанров: «История или теория романа?», «Греческий роман», «Из истории развития личности», «Тристан и Изольда» и др. (Веселовский, 1939).

Продолжением исканий А.Н. Веселовского стали исследования В.М. Жирмунского (1891–1971), публиковавшиеся с двадцатых годов ХХ в., в числе которых статьи и монографии: «Байрон и Пушкин» (1924), «Сравнительное литературоведение и проблема влияний» (1935), «Гёте и русская литература» (1937), «А.Н. Веселовский и сравнительное литературоведение» (1940), «К вопросу о литературных отношениях Востока и Запада» (1946) и многие другие. Своеобразной кульминацией в развитии сравнительно-исторического метода стал доклад Жирмунского «Литературные течения как явление международное» на 5-м конгрессе Международной ассоциации по сравнительному литературоведению в Белграде в 1967 г. Взяв на вооружение наиболее продуктивные идеи Веселовского, учитывая состояние современной ему компаративистики, ученый констатировал: «Сходство между литературными фактами, рассматриваемыми в их международных взаимоотношениях, может быть основано, с одной стороны на сходстве в литературном и общественном развитии народов, с другой стороны, на культурном и литературном контакте между ними. Соответственно этому необходимо проводить различие между типологическими аналогиями литературного процесса и так называемыми литературными влияниями. Обычно те и другие взаимодействуют: литературное влияние становится возможным при наличии внутренних аналогий литературного и общественного процесса» (Жирмунский, 1979, 138).

Введение в научный обиход понятий типологические аналогии и схождения и утверждение типологического принципа оказалось сильнейшим стимулом для изучения ряда типологических явлений и построения их теории, в первую очередь, жанровой. Поиск научных обобщений в области жанров в русской науке середины ХХ в. отразился в монографиях, посвященных исследованию одного произведения (А.А. Сабуров, 1959 и С.Г. Бочаров, 1963), процесса становления и развития романа (В.В. Кожинов, 1963; М.М. Кузнецов, 1963; А.В. Чичерин, 1958), героического эпоса (В.М. Жирмунский, 1962; Е.М. Мелетинский, 1963; В.Я. Пропп, 1958; П.А. Гринцер, 1971), поэмы (А.Н. Соколов, 1955), а также в работах обобщенно систематизирующего характера, к которым следует отнести созданный коллективом ИМЛИ труд «Теория литературы. Роды и жанры» (1964), монографию Г.Н. Поспелова «Проблемы исторического развития литературы» (1972) и серию статей М.М. Бахтина в сборнике его работ «Вопросы эстетики и теории литературы» (1975). Серьезную роль в этом процессе сыграли работы, появившиеся в 70—80-е годы и посвященные изучению разных жанров в ракурсе собственной типологии (см.: Эсалнек, 1985).

Наибольшая продуктивность типологического подхода обнаружилась в изучении повествовательных жанров, поэтому целесообразно начать с их рассмотрения. В выделении и классификации жанров наиболее результативным оказалось обращение к содержательным признакам, благодаря чему удалось определить специфику двух основных жанров мировой словесности – героического эпоса и романа.

Данный принцип по существу впервые был применен и обоснован Гегелем, который предложил в изучении жанров ориентироваться на тип ситуации и принцип взаимодействия героя и общества. По пути сопоставления древнего эпоса и романа шли фактически все последующие исследователи, включая современников Гегеля – Шеллинга, Белинского, а затем Веселовского и многих ученых XX в. В итоге было установлено, что исторически первым типом повествовательных жанров явился героический эпос, который сам по себе неоднороден, ибо включает произведения, сходные по типу ситуации, но разные «по возрасту» и типу персонажей.

Наиболее ранней формой героического эпоса можно считать некоторые варианты мифологического эпоса, в которых главным героем оказывается так называемый первопредок, культурный герой, выполняющий функции устроителя мира: он добывает огонь, изобретает ремесла, защищает род от демонических сил, борется с чудовищами, устанавливает обряды и обычаи.

Другой вариант героического эпоса, называемый архаическим, отличается тем, что герой сочетает в себе черты культурного героя-первопредка и храброго война, рыцаря, богатыря, воюющего за территорию и независимость этноса. К числу таких героев относят, например, Вяйнемяйнена, персонажа карело-финского эпоса «Калевала», или Манаса, героя одноименного киргизского эпоса.

К наиболее зрелым формам героического эпоса, называемого классическим, принадлежат «Илиада», «Песнь о Сиде», «Песнь о Роланде», сербские юнацкие песни, русские былины. Они рождались в разное время («Илиада» датируется VIII в. до н. э., французские песни о деяниях – XI, а русские былины и героические повести – XI–XV вв. н. э.), получали разные наименования (эпопеи, былины, думы, песни о деяниях, саги, руны, олонхо), различались объемом, типом сюжетно-композиционной и стилистической организации, но содержали в себе общие типологические качества, дающее основание причислять их к жанру героического эпоса. В числе важнейших из этих качеств: 1) выделение одного или двух главных героев; 2) подчеркивание их силы, отваги и смелости; 3) акцентирование цели и смысла их действий, направленных на общее благо, будь то устроение мира или борьба с врагами. Иначе говоря, герой был носителем не индивидуально-личного мироощущения, отличающего его от других, а наилучшим выразителем общего духа, общезначимых ценностей, которые Гегель называл субстанциональными.

Объективные предпосылки для возникновения жанров героического типа Гегель связывал с «героическим состоянием мира», т. е. того периода, когда требуется защита коренных, судьбоносных интересов, например, сохранение целостности территории того или другого народа. Династическая борьба, по тонкому замечанию философа, не входит в сферу героических действий.

Изучением героического эпоса, как упоминалось, в 50– 60-е годы в XX в. занимались В.М. Жирмунский, Е.М. Мелетинский, В.Я. Пропп, Б.Н. Путилов, П.А. Гринцер. Обнародованные в 70-е годы суждения М.М. Бахтина по поводу древнего эпоса привлекли особое вимание, но по существу продемонстрировали тот же ход мысли, который давно утвердился в науке о жанрах. Эпопея рассматривается им как наиболее ранний тип повествования и характеризуется тремя конститутивными чертами: «1) предметом эпопеи служит национальное эпическое прошлое;

2) источником эпопеи служит национальное предание (а не личный опыт и вырастающий на его основе свободный вымысел);

3) эпический мир отделен от современности, то есть от времени певца, абсолютной эпической дистанцией» (Бахтин, 1975, 456). Характеризуя это прошлое, Бахтин употребляет такие понятия, как «мир начал и вершин национальной истории, мир первых и лучших, отцов и родоначальников». Значит, время становится ценностной категорией, и позиция певца совпадает с позицией героев, поэтому, говоря словами Гегеля, здесь мало ощущается субъективность, а по логике Бахтина, отсутствует диалогизм. Бахтин настаивал на отнесении эпоса в далекое прошлое, отказывая ему в праве на существование в более поздние эпохи, и конечно же, в современности. Между тем, потребность в воспроизведении героических ситуаций во взаимодействии с трагическими и драматическими сохранилась и в XIX и в ХХ вв., о чем свидетельствуют произведения о национально-освободительной борьбе, в частности о борьбе русских с Наполеоном в 1812 г., а также о борьбе разных народов Европы с фашизмом в 40-е годы ХХ в.

Другим жанром, насчитывающим около десяти веков существования, является роман, возникновение которого большинство ученых связывают с распространением типа мироощущения, получившего название гуманизма и которое было обусловлено условиями Нового времени, т. е. времени активизации личности в разных сферах жизни. В западноевропейской литературе XI–XII вв. это реализовалось в изображении героев, чаще всего рыцарей, боровшихся за свою личную честь, совершавших подвиги для завоевания признания своей возлюбленной. При этом демонстрировалась храбрость, смелость, отвага и дерзость, но не во имя отстаивания интересов общества, а во имя самоутверждения, прежде всего в сфере любовных отношений. И хотя такое самоутверждение было связано прежде всего с общепризнанным куртуазно-рыцарским кодексом поведения, в нем уже проявлялось личностное начало. Это отмечено практически всеми историками зарубежной литературы, занимавшимися изучением литературы позднего Средневековья и Возрождения. Сложившийся в то время тип романа получил название авантюрно-рыцарского, в качестве примера и даже образца такого романа специалисты называют романы Кретьена де Труа, хотя известны, конечно, и другие авторы (Михайлов, 1976; Андреев, 1993).

В XVI–XVII вв. сложился так называемый авантюрно-плутовской роман, представленный безымянным автором сочинения «Жизнь Лазарильо с Тормеса», а затем П. Скарроном, А. Фюретьером и другими писателями, представлявшими разные европейские литературы. Завершается эта линия известным французским романом «История Жиль Блаза из Сантильяны» (автор А. Лесаж). Имя его героя стало нарицательным, о чем, в частности, говорит тот факт, что в русской литературе 10– 30-х годов XIX в. появилось несколько «Жиль Блазов», в числе которых «Российский Жиль-Блаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» В.Т. Нарежного (1814). Такой тип романа в западноевропейской литературе культивировал героя свободного, независимого, порой весьма умного, талантливого, добивающегося жизненного благополучия и социального статуса не родовитостью, а собственным умом, смекалкой, хитростью и даже плутовством.