Чтение онлайн

Будем различать особость, или оригинальность, и вторичность, или периферийность. Это различение в значительной мере лежит в области психологии ученых и их самооценки. Стойкая привычка осознавать себя глубокой провинцией на карте научного мира формирует синдром периферийности, который становится тормозом на пути теоретического поиска. Понятие синдрома периферийности встречается в обществоведческой литературе, в частности, когда рассматриваются проблемы социально-экономического развития регионов. Носителями синдрома являются жители региона, он существует на уровне психики и сознания как неадекватная форма отражения действительности, выраженная в последующем неадекватном поведении [46] . В контексте нашего анализа примечательно и важно, что данный феномен стал предметом беспокойства исследователей журналистики и медиа целого региона мира – Центральной и Восточной Европы. Конференция консорциума CEECOM-2017 (Central and Eastern Europe Communication) (Любляна, июнь 2017) носила название «Critique of/at/on periphery?» и была посвящена критическому осмыслению зависимости (вторичности) научной мысли в регионе от теоретических постулатов ведущих западных школ, прежде всего американских. Для России данная проблематика не менее актуальна. С нашей стороны интернационализация предстает как восприятие опыта и концепций, идущих из других районов мира, и одновременно необходимо осознавать себя крупной научной державой, не страдающей синдромом периферийности. На конференции CEECOM-2017 мы выдвинули идею компромисса приоритетов [47] , то есть органичного сочетания своего и стороннего, которое принесет гораздо больше пользы науке, чем бессодержательные дискуссии об абсолютном и неоспоримом лидерстве в глобальном масштабе.

В самом деле, до крайности неверно было бы упрекать отечественную теорию журналистики во вторичности, учитывая длительность ее биографии и глубину исторических корней. В Санкт-Петербургском госуниверситете выполнен коллективный исследовательский проект, который выявил истоки теоретико-журналистской мысли в России [48] . Они обнаруживаются в XVIII–XIX веках, в трудах выдающихся мыслителей, редакторов и публицистов. Уже тогда были заложены предпосылки формирования социологии и психологии журналистики, политологического и культурологического анализа прессы, нормативных теорий журналистики и т. д., разработаны и проверены опытом методики эмпирических исследований печати и ее аудитории. Это были подлинно новаторские оригинальные концепции, рождавшиеся без заимствований из-за рубежа и преломлявшие в себе отечественные социально-культурные реалии.

На следующих этапах движение научной мысли направлялось к созданию самостоятельной дисциплины, причем имеющей комплексный характер по охвату тем и вопросов. К примеру, историки обращают внимание на то, что в начале 1920-х гг. ректор знаменитого Государственного института журналистики (ГИЖ) К. П. Новицкий провозгласил необходимость разработки журнализма как самостоятельной науки. По его плану, изучение периодики должно быть: 1) историческое (ее эволюция в зависимости от изменений форм хозяйствования); 2) производственно-технологическое (изучение средств, орудий и способов газетно-журнального производства); 3) статистическое; 4) идеологическое (содержательное), в том числе классификация периодики и ее произведений по темам и формам изложения. Многое уже было сделано в те далекие годы [49] .

Теоретические разработки в области журналистики получили целенаправленное развитие в послевоенные годы. Стоит бросить взгляд на исторически недавнее прошлое, чтобы увидеть достаточный материал для осмысления и теоретико-концептуальной атрибуции.

Теоретический арсенал советского времени, взятый совокупно, как формационное явление в научной истории заслуживает углубленного внимания. Нет необходимости в детальном описании его атрибутов и составных частей, это многократно и подробно было сделано в соответствующие годы [50] . Для признания существования целостной научной школы важно, что в масштабах социальной мегасистемы (Советский Союз и государства социалистического блока) сформировалось однородное направление теоретической мысли, восходившее к определенной – марксистской – идеологии, давшее имена признанных исследователей-лидеров и воспроизводившее себя в трудах нескольких поколений специалистов. Надо добавить, что директивное одобрение (и даже насаждение) идеологического единообразия отнюдь не исключало ни полемичности в понимании методологических вопросов – например, по поводу принципов журналистики [51] , ни разработки категориального аппарата на уровне «высокой» теории. В последнем случае надо вспомнить о введении в оборот и осмыслении категорий законов, функций, назначения, эффективности журналистики, которые в иных исследовательских культурах чаще рассматривались с уклоном в эмпиризм.

Обращение к ушедшей реальности служит не только и не столько данью памяти, оно оправдано с позиций оценки сегодняшней ситуации в отечественной науке. Для гуманитарного познания особенно значим вывод науковедения о том, что «переход к новой парадигме отнюдь не означает полного перечеркивания прежней. Возможна такая модель развития науки, когда сохраняется преемственность между старой и новой парадигмами…» [52] . В новых исторических обстоятельствах нет места советским постулатам, но проложенное тогда методологическое русло не стоит предавать забвению. Это особенно важно иметь в виду, когда речь идет о проблемах, относительно далеких от политико-идеологического контекста времени. В частности, о профессионально-творческих стилях и методах труда в журналистике. 1970–1980-е годы прошлого столетия в нашей стране были ознаменованы углубленной разработкой вопросов публицистики как особого рода творческой деятельности в журналистике, явления культуры и способа познания действительности, в органичной связи с ними изучались законы и методические основы журналистского мастерства. На этой проблематике сосредоточили усилия видные теоретики, следом за которыми шли многочисленные продолжатели [53] . Не увидеть здесь яркую и продуктивную национальную школу, при всех различиях между ее представителями, можно только по причине субъективизма наблюдателя либо неразвитости профессиональной культуры. Тем печальнее, что с прежних теоретических высот нынешняя наука спускается на уровень прикладного анализа и учебных рекомендаций. Исследователи констатируют, «что сегодня мы не имеем системной научной теории истолкования произведений журналистики – даже тех из них, что представлены в традиционной газетно-журнальной форме» [54] .

Признаками школ обладают и некоторые направления, совместно разрабатываемые современными коллективами ученых, в том числе на основе международного сотрудничества. К их числу относятся компаративистские программы, выявляющие сходство и различия отечественной и зарубежной журналистики [55] . Прочные позиции в научном сообществе заняли московские социологи журналистики [56] . В то же время специалисты полагают, что «трудами представителей санкт-петербургской и екатеринбургской исследовательских школ наиболее ярко представлены социологическое и политологическое направления в изучении журналистики» [57] .

Безусловно, перечень претендентов на статус школы не исчерпывается приведенными примерами. Однако проблема в целом не решается перечислением. Она коренится в точном самоопределении исследовательских коллективов и сообществ и, следом за тем, тщательной классифицирующей обработке массива первичной информации. Некоторые попытки в данном направлении уже были сделаны, но их надо считать только первым приближением к решению масштабной задачи [58] .

В России журналистика – не «будущая» и не «вероятная» область знаний, она не становится научной дисциплиной, а является таковой в течение многих десятилетий, если не столетий. Тому подтверждением служит устоявшаяся практика присуждения ученых степеней доктора и кандидата наук по специальности «Журналистика», филологические и политические науки. За рубежом такой практики нет, за ничтожными исключениями, там, как правило, журналистику относят к социальным наукам или коммуникативистике. К примеру, польский профессор свидетельствует, что в его стране «научные работники, обучающие журналистов, чаще всего получали свои степени по следующим специальностям: политология, социология, история, педагогика, экономика или философия. В Польше только в 2013 г. официально была признана научная дисциплина под названием “науки о медиа”, отнесенная к области общественных наук» [59] . Тем самым поощряется изучение журналистики как бы извне, специалистами в смежных областях знания; о недостаточности такого подхода у нас шла речь выше. Нельзя не согласиться с бразильским автором, который пишет: «Большинство исследователей по-прежнему так подходят к объекту своего изучения, что он используется для отработки методик из других областей знания, без необходимости вникать в специфику журналистской практики, и они ищут ответы на вопросы, которые ставятся в других областях знания. <…> Мы настаиваем на различии между так называемыми исследованиями журналистики [journalism studies] и теорией журналистики. <…> В случае исследования журналистики, когда изучаются продукты и методы, любой исследователь, даже если он не владеет понятиями научной области, может выполнять качественные исследования. <…> В результате знание особенностей журналистики, с точки зрения международных требований к совершенствованию профессии… оказывается за рамками этих работ» [60] . Следует принять и другое его положение: «Исследователи в области журналистики должны осознавать, что вслед за тем, как журналистика была признана в качестве научного объекта с собственным статусом, возникла задача… поощрять развитие методологий, которые согласуются с представлением о журналистике как профессии, как научном объекте и как специализированной области образования» [61] .

Здесь уместно вспомнить о претензиях к теории журналистики, а именно об отсутствии у нее общепринятой академической культуры. Имеются в виду прежде всего множественность дисциплинарных подходов к этому объекту. Однако так ли уж стройна логика претензий? Что касается journalism studies, которые, по точной классификации бразильского профессора, качественно отличаются от теории журналистики, то они неизбежно выполняются в русле разных научных дисциплин. Журналистика представляет собой слишком крупное и заметное явление, чтобы не привлекать интересы экономистов, политологов, лингвистов, правоведов, социальных психологов и других «смежников», каждый из которых использует свой методологический и методический инструментарий. Иначе дело обстоит с применением знаний и материалов из соседних научных областей, когда исследования выполняются в теоретико-журналистской системе. Здесь должно происходить не размежевание по специализациям, а объединение усилий для постижения общего объекта. Он многопрофильный по своей природе и предполагает рассмотрение в единстве субстанциональных, институциональных, структурно-функциональных, содержательно-гносеологических, ценностно-смысловых и морфологических характеристик, то есть неизбежен органичный синтез многих теоретических и методических подходов.

Однако что же здесь необычного в сопоставлении с другими областями знания? Разве так уж просты и одномерны, например, гуманитарные науки? Филология, в основе зыбкого единства которой лежит слово как предмет изучения… История, генеральным признаком которой является рассмотрение общества в прошедшем времени и в развитии… Театроведение, компонентами которого являются драматургия, актерское и режиссерское искусство, организация театрального дела, интересы и поведение зрителей, образование (набор компонентов перекликается с тематикой журналистских исследований)? Почему же о журналистике надо говорить как об исключении, если не как о вненаучном недоразумении? Напротив, историки исследований в этой области рассматривают привнесение познавательных ресурсов из других дисциплин как важный этап развития: «В 1970-х и 1980-х годах наблюдалось более сильное влияние социологии и антропологии на исследования журналистики, и это привело к тому, что можно было бы охарактеризовать как социологический поворот в данной области… Все большее внимание, уделяемое вопросам культуры, идет рука об руку с освоением качественных методологий, в первую очередь этнографических и дискурс-аналитических стратегий» [62] .

Сложность и многоликость теории журналистики ни в малейшей мере не препятствуют ее отнесению к разряду научных дисциплин. Напротив, именно так устроены другие дисциплина, в том числе имеющие долгую биографию и получившие официальное признание. Она входит как часть в широкое поле науки о журналистике, наряду с историей журналистики и критикой, подобно тому, как, например, литературоведение делится на теорию литературы, историю литературы и литературную критику. Журналистская теория полидисциплинарна, то есть она включает в себя ряд разделов, или субдисциплин, более или менее явно отличающихся друг от друга по предметно-содержательным признакам и методическому инструментарию.

Свое представление о структуре знания о журналистике и входящих в него субдисциплин нам приходилось показывать в предыдущих публикациях [63] . Воспроизведем его в измененном и дополненном виде (рис. 1). Поскольку теория существует как совокупность концепций, школ, направлений научной мысли, мы используем наименование во множественном числе – теории. Субдисциплины объединяются в группы, соответственно делению наук, непосредственно имеющих дело с журналистикой: социальные, историко-филологические, технико-технологические, коммуникативные. Некоторые группы представлены нами подробнее, другие только обозначены, что в данном случае, для иллюстрации полидисциплинарного характера теории журналистики, не имеет существенного значения.