Теософические архивы (сборник)
Шрифт:
Прекрасная аллегория, взятая из старого санскритского манускрипта, замечательно иллюстрирует эту мысль:
К завершению Пралайи (промежуточный период между двумя «творениями», или эволюциями, нашей феноменальной вселенной), великий Некто, Единый, остающийся неизменным в бесконечности и вечности, отбросил свою тень, которая преломилась в беспредельном пространстве и, эволюционируя из собственного отражения, ощутила желание самостоятельно сотворить познаваемые создания. Тень принимает очертание Махараджи (великого Царя). Изобретая способы для изучения собственного существования, Махараджа построил из достоинств, присущих ему, дворец, в котором сокрыл себя, в надежде, что люди воспримут внешний облик его жилища. Но когда они искали место, где стоял дворец, одно крыло которого протянулось в правую, другое – в левую бесконечность, ничтожные люди не увидели ничего; дворец был ошибочно воспринят ими как пустое пространство, настолько огромное, что их глаза не смогли охватить его. Тогда Махаражда прибег к другой уловке. Из сострадания к низменным существам, он решил обратиться к ним не как единое целое, а по частям. Разрушив дворец, построенный из проявленных достоинств, кирпичик за кирпичиком, он начал сбрасывать их один за другим вниз на землю. Каждый кирпичик превратился в идола, красные становились богами, серые – богинями; в них проникли деваты и девати – носители и атрибуты Тьмы – и оживили их.
Эта аллегория показывает политеизм в истинном свете, опирающимся, как и все остальное, на Единую Сущность. В действительности, между До– мажором и До– минором нет различия. И первое, творящее, и последнее, разрушающее или преломляющее, являются лучами одного и того же Светила. Кто такие Брахма, Вишну и Шива, как не тройной Луч, эманирующий непосредственно из Света Вселенной? Трое Богов с Богинями являются тремя двойственными подобиями Пуруши (Духа), и Пракрити (материи); шестерка, синтезированная Сваямбхувой, самопорожденным, самосущим Божеством. Они лишь символы, олицетворяющие Незримое Присутствие в каждом феномене природы.
Инверсия мысленного зрения
Перевод – К. Леонов
Мистером Ф. У. Г. Мейерсом и его коллегами из Лондонского Общества психических исследований были недавно проведены некоторые любопытные эксперименты, и если они подтвердятся, то приведут к высшей степени интересным результатам. Опубликованные ими данные экспериментов широко комментировались в прессе. Мы не будем для начала вдаваться в подробности: для нашей цели достаточно установить – для удовлетворения любопытства наших читателей, незнакомых с экспериментами, – что в подавляющем большинстве случаев, слишком многочисленных, чтобы быть результатом простой случайности, было выявлено, что читающий мысли сенситив получает перевернутое ментальное изображение объекта, передаваемое ему для прочтения. Листок бумаги с изображением стрелки держали перед человеком с тщательно завязанными глазами, который должен был читать мысли; расположение этого листка постоянно менялось, и испытуемого просили мысленно представить себе стрелку при каждом ее повороте. При этом было обнаружено: если стрелка указывала направо, он видел ее указующей налево, и наоборот. Это склонило некоторых педантичных журналистов к предположению о том, что это был мираж, как на внутреннем, так и как на внешнем плане зрительного ощущения. Однако истинное объяснение этого феномена лежит глубже.
Хорошо известно, что видимый нами объект и его изображение на сетчатке глаза полностью не совпадают и являются обратными друг другу. Каким образом изображение объекта на сетчатке инвертируется при восприятии – это тайна, которую физическая наука, по-видимому, не способна постичь. Западная метафизика вряд ли находится в лучшем положении; существует столько же теорий, сколько и ученых-метафизиков. Рид, Гамильтон и другие представители этой школы лишь барахтаются в болоте спекуляций. Единственный философ, достигший некоего проблеска истины, – это идеалист Беркли, который, к крайнему огорчению всех изучающих истинную философию, не мог выйти за пределы христианской теологии, несмотря на всю свою замечательную интуицию.
«Ребенок», – говорит Беркли, – «в действительности видит предмет перевернутым, с нашей точки зрения; чтобы потрогать свою голову, он вытягивает руки в том же направлении, как это делаем мы, чтобы достичь наших ступней. Повторные неудачи в этом направлении создают его опыт и приводят к исправлению представлений, порожденных одним органом, опираясь на другие органы чувств; таким же образом развиваются ощущения расстояния и устойчивости».
Это учение в совокупе с опытами Общества психических исследований приводит к замечательным результатам. Если прошедший обучение адепт представляет собой личность, развившую все свои внутренние способности, полностью владеющую на психическом плане своими чувствами, то человек, который случайно, то есть без оккультного обучения, усиливает свое внутреннее зрение, находится в положении беспомощного ребенка, в котором состязаются друг с другом капризы лишь одного внутреннего чувства. Это позволяет видеть в ярком свете не заслуживающую доверия фигуру обычного, необученного ясновидца. Так было в случае с сенситивами, с которыми проводили опыты м-р Мейерс и его коллеги. Однако существуют и такие примеры, когда коррекция одного чувства другим происходит непроизвольно и дает верные результаты. Когда сенситив читает мысли в уме человека, такая коррекция не требуется, потому что воля думающего испускает мысли как бы непосредственно направленные в ум сенситива. Кроме того, инверсия, о которой идет речь, обнаруживается лишь в случае таких образов, которые не могут быть затронуты обычным чувственным опытом сенситива. Взять на пример изображение собаки; когда сенситив воспринимает его как существующее в уме некоего человека или на листке бумаги, оно может быть, по-видимому, искаженным для внутреннего восприятия сенситива, но его физический опыт всегда исправит это. Но такая инверсия, очевидно, должна иметь место, когда предметом исследования является направление, в которое обращена морда собаки. Трудность может появиться по отношению к именам или словам людей, мысли которых сенситив читает. Но в таких случаях следует принять во внимание деятельность воли мыслящего человека, которая вталкивает мысль в ум сенситива, и таким образом не вызывает необходимости в процессе инверсии. Отсюда абсолютно ясно, что лучший путь изучения таких феноменов – это тот, при котором задействован только один набор волевых сил, принадлежащих сенситиву. Это происходит всегда в том случае, когда объект, который сенситив должен прочесть, не зависит от воли какого-либо другого человека, как в том случае, когда он изображен на бумаге или как-нибудь иначе в том же роде.
Применяя то же самое правило к сновидениям, мы можем найти причину популярного предрассудка, согласно которому факты обычно инвертированы в сновидениях. Когда мы видим во сне что-либо хорошее – это, по общему мнению, означает предвестие чего-либо плохого. В исключительных случаях, в которых сны оказались пророческими, на спящего действовала или воля кого-то другого, или какие-то разрушительные силы, которые не могли быть рассчитаны кроме как для этого особого случая.
В связи с этим можно упомянуть другой очень важный психический феномен. Имеются весьма многочисленные и прекрасно удостоверенные примеры, не вызывающие ни малейшего сомнения, того, что перед умственным взором заинтересованного человека возникает картина, расположенная на некоем удалении, например, умирающего человека. В таких случаях двойник умирающего человека появляется даже на значительном расстоянии и становится обычно видимым только своему другу, хотя нередки примеры, когда этого двойника видит ряд людей. Первый случай относится к вышерассмотренным, поскольку концентрированная мысль умирающего человека обнаруживается с помощью ясновидения его другом, и создается прямой образ благодаря воле-энергии умирающего человека; последний случай представляет собой появление подлинной майявирупы, и поэтому не подчиняется обсуждаемому здесь правилу.
Индийская «публика» и теософия
Перевод – О. Колесников
Издателю «The Indian Spectator».
Прежде чем подойти к главному вопросу, который вынуждает меня любезно просить предоставить мне место в вашей уважаемой газете, не проинформируете ли вы меня касательно природы новорожденного и очень одаренного ребенка, который называет себя «The Bombay Review»? Это фанатический, сектантский печатный орган христиан или беспристрастное издание, справедливое во всем и непредвзятое, как любая уважаемая газета, именующая себя «Обозрение», обязанная быть, особенно в таком месте, как Бомбей, где имеется такое разнообразие религиозных убеждений? Два абзаца в номере за 22-е февраля, посвященные Теософскому обществу, из-за сомнительного замечания его американских членов заставляют меня склониться к первому мнению. Нападки этого издания на моего уважаемого друга, мисс Бэйтс, и апокалиптическое видение современного Иезекииля, подписывающегося «Антропософ», который пускает свои довольно тупые стрелы в полковника Олькотта, требует ответа, чтобы убедить, что стрелы, направленные на теософов, должны быть острее. Оставив пророку его провидческие видения, я просто отрецензирую издание этого «Review», которое пытается быть одновременно и сатирическим и серьезным, а преуспевает только в бестолковости. Цитируя фразу, касающуюся мисс Бэйтс, из другой газеты, которая описывает ее как «не христианку», она с горьким и эгоистичным духом высокомерия и притворного превосходства, характерного для христианского сектантства, замечает: «Публика не может позволить себе не принимать во внимание то, что выделено курсивом».
Позвольте мне задать вопрос – что это за «публика»? Большинство интеллигентных и читающих людей – особенно местных газет в Бомбее, как и во всей Индии, – насколько нам известно, состоит не из христиан, а из парсов, индусов и т. д. И эта публика, вместо того чтобы возмутиться на подобную «бессмысленную агрессивность», к которой ее призывает автор, радуется, что находит по крайней мере одну европейскую леди, которая в то же время не является христианкой, совершенно готова, как и теософ, позвать любого уважаемого «язычника», ее собрата, и относится к нему по меньшей мере с той же симпатией, как относилась бы к христианину. Но этот глупейший удар на теософию объясняется следующим:
«В собственных же интересах этой молодой леди, подобное оскорбление нельзя бросать в лицо христианской публики». Тут даже не стоит обсуждать старую древнюю аксиому, что честность – лучшая политика, и мы можем только пожалеть наших христианских оппонентов, что они вдруг так быстро «разоблачили» свою коварную политику. В то время как в глазах каждого честного язычника теософ может не обладать рекомендациями выше, чем его репутация как честного человека, наше христианское обозрение невольно выставляет напоказ скрытые пружины механизма миссионерства, принимающего за аксиому то, что «в интересах» каждого человека прежде всего – быть христианином. Мы действительно ощущаем огромную благодарность «Обозрению» за такое искреннее и благородное признание. Защита автором «публики», о которой он рассказывает, неавторитетна и очень слаба и неудовлетворительна, поскольку нам всем известно, что среди 240 000 000 человек местного населения Индии христиане составляют не более чем каплю в море. Или предполагается, что никакая другая публика, кроме христианской, не достойна носить такое наименование и вообще обсуждаться и рассматриваться? Если бы вместо теософов здесь оказались обращенные брахманы, кто-нибудь из них объявил о своем признании веры словами, выделенными курсивом: не язычник, то, интересно, не вызвало бы это беспокойства за причинение вреда чувствам миллионов индусов, когда слова этого язвительного репортера дошли бы до их сознания?
Фразу «Индия многим обязана христианству» мы считаем не иначе как возмутительной и бесцеремонно-самоуверенной. Индия многим и всем обязана Британскому правительству, которое против того, чтобы здешние язычники стояли наравне с теми, кто рожден в Англии, и потому не допускает, чтобы один класс оскорблял другой больше, чем это было бы в случае возрождения инквизиции. Индия обязана Великобритании своей системой образования, своим медленным, но безусловным прогрессом и защитой от агрессии других народов; христианству же она не обязана ничем. Впрочем, по-видимому, я ошибаюсь и должна сделать одно исключение. Индия обязана христианству мятежом 1857 года, который отбросил ее назад на целое столетие. Это мы заявляем со всем авторитетом общего мнения и мнения сэра Джона Кайе, который говорит в своей «History of the Sepoy War», [237] что мятеж стал результатом разжигания розни миссиями, занимающимися крещением, и глупых разглагольствований «Друзей Индии».
Итак, я закончила, но мне хотелось добавить еще одно слово напутствия к «Review». В последнюю четверть девятнадцатого века, во время самого последнего пересмотра Библии – этого непогрешимого и откровенного Слова Божьего! – обнаружилось 64 000 неверно переведенных мест и других ошибок, но не теософами – хотя огромное количество членов Т. о. являются английскими патриотами и учеными, – а скорее самими христианами, которые должны воздерживаться от «необоснованной агрессивности» против публики другой веры. Бумеранг может возвратиться обратно из самой неожиданной параболы и угодить в тех, кто его бросил.
237
Том I, с. 248, 472–473.
Индийские метафизики
Перевод – О. Колесников
«Как две горошины из одного стручке» – традиционный символ общего сходства. Такое сравнение напрашивалось само, когда я читала пару писем наших замаскировавшихся противников, опубликованные в «The New York Sun» от 22 февраля [1887 г.]. По своей сути они столь идентичны, что можно предположить, что их писал кто-то одновременно двумя руками, как Поль Морфи способен играть две партии в шахматы или Коссус – диктовать два письма одновременно. Единственное различие между этими двумя письмами, похожими, если их положить рядом, на двух младенцев в одной кроватке – это то, что послание «М. А. Контаба» написано учтиво и лаконично, в то время как творение «Скрутатора» неучтиво и нудно.
По странному совпадению, оба этих метких стрелка ведут свой огонь надежно укрывшись за спиной некоего «ученого оккультиста», мнение которого процитировал м-р К. К. Массей в письме, опубликованном 10 мая 1876 года. То ли по иронии судьбы, то ли еще по каким причинам, точку зрения этого «ученого оккультиста» они используют как оружие против полковника Олькотта и меня, будто бы эти их снаряды могут хоть как-то нас задеть. По одной простой причине «ученый оккультист» ничуть не более и не менее учен, чем ваша покорная слуга – ибо это одно и то же лицо. Выдержки, опубликованные м-ром Массеем, были взяты им с разрешения из моего письма к нему. Более того, оно сейчас передо мной; и я не нахожу ни одного слова, кроме одной незначительной описки, которое я хотела бы изменить. Я повторяю то, что говорила и раньше; теории 1876 года ни в одном аспекте не противоречат теориям 1878. И я попытаюсь это доказать, но прежде покажу читателям, на какой шаткой почве стоят наши критики. Их аргументы против теософии (особенно «Скрутатора») похожи на зеленый мох, образующий бархатистый, без кореньев и кочек, зеленый ковер, под которым скрывается глубокое болото.
Если кто-то участвует в полемике под псевдонимом, ему следует быть осторожным вдвойне, дабы избежать обвинения в преднамеренном пользовании маской для безнаказанного оскорбления своих оппонентов. Кто же или что есть «Скрутатор»? Священник, медиум, юрист, философ, физик (определенно не метафизик) или еще кто? Quien sabe? Хотя его аргументы переплетаются с высказываниями, цитируемыми из наших писем, все же критика его ни разу не коснулась того, что действительно написано нами. Он бичует то, что, как он думает, мы могли подразумевать или что наши предложения могли бы значить. Строя свои умозаключения на том, что существует единственно лишь в глубинах его воображения, он сам изобретает смыслы, конструирует и с упоением изливает на это свой праведный гнев. Пусть он не принимает это слишком всерьез, ибо, с «крайним бесстыдством» размножая «глупости», я все же буду чувствовать себя неловко, если обойдусь со «Скрутатором» так же грубо, как и он с нами – но когда я увижу собаку, гоняющуюся за тенью своего хвоста, я вспомню о его письме.
Гадая, что же значит «Скрутатор», я обратилась за помощью к Вебстеру, [238] может он даст мне ключ к разгадке псевдонима. «Скрутатор, – пишет знаменитый лексикограф, – это дотошно ищущий, копающийся в чем-либо человек». Он производит это слово от латинского scrutari – «искать в тряпье». Происхождение же латинского scrutari он прослеживает от греческого корня, означающего «мусор, мишура». Что ж, результат этого непредубежденного анализа довольно точно согласуется с действительностью: мы можем рассматривать это nom de plume, как вполне подходящее к его письму от 22-го февраля, но неудачное для него самого, ибо в лучшем случае делает из него нечто вроде литературного chiffonnier, роющегося в куче словесного мусора в поисках оскорбительных прилагательных для резких выпадов в наш адрес. Я хочу еще раз повторить, что когда анонимный критик обвиняет двух людей в клеветнических нападках (на самом деле являющихся лишь плодом его воображения) и «непостижимых абсурдностях», он должен, по крайней мере, быть уверен, во-первых, что до конца понимает, что подразумевает под «доктринами» своих противников, и во-вторых, что его собственная философия непогрешима. Более того, я хочу добавить, что когда такой критик позволяет себе именовать понятия других людей (даже и наполовину не поняв их смысла) «непостижимым абсурдом», он должен быть очень осторожен, внося в дискуссию в качестве аргументов сектантские домыслы куда более «непостижимые» и не имеющие ничего общего ни с наукой, ни с философией.
238
Имеется в виду популярный Вебстерский словарь. – Прим. пер.