Чтение онлайн

Тоскливый, сосущий, предсмертный холод заныл под сердцами у всех, кто был в коридоре. Крышка, сказало каждому сознание, дороги нет никуда.

Тоненький, белобровый, с детским лицом Коля Панкратов, совсем мальчишка, без пилотки, дыша открытым ртом с видным в нем розовым язычком, подполз к Копытину и прилег возле него на полу. В детских глазах Коли Панкратова были и страх, и томление, но более всего в них было ожидания, почти мольбы, направленной Копытину. Он смотрел на бывшего сержанта так, точно тот мог – и Коля ждал этого, просил его об этом – придумать и сделать сейчас такое, что спасет, вызволит всех из беды, сохранит всем жизнь. Еще люди приблизились, подползли к Копытину и Прохоренко, хотя они были ближе всех к немцам и возле них было опасней, чем позади, за их спинами. Копытин обвел взглядом жавшихся к нему людей: у всех было то же самое, что у Коли Панкратова, – ожидание чуда, которое должен был он сотворить... Наступали страшные, видно, последние для всех минуты, что понимали и чувствовали все, и в эти минуты, когда уже не было больше никаких других надежд, неоткуда было ждать спасения, когда уже ничто больше не могло помочь – самую свою последнюю надежду люди обратили к нему, Копытину, как-то разом, все одновременно вспомнив, что он единственный среди них опытный фронтовик, что он носил звание сержанта, имел боевые награды, которые не дают даром, а только за настоящее мужество в настоящих боевых делах. Обреченные люди собирались ближе к Копытину, движимые одним инстинктом, без слов отдавая себя его опытности, в стихийной, у всех появившейся в него вере, вере в то, что только он сейчас знает, что нужно всем делать, как надо поступать. Не только для Прохоренко, называвшего Копытина его старым званием, для всех в этом дымном, объятом пламенем коридоре Копытин снова был сержантом, старшим надо всеми командиром. Отнятое у него звание было снова при нем, возвращено ему окружавшими его бойцами, ждавшими и жаждавшими его власти, готовыми ему повиноваться, куда бы он ни повел, что бы он ни потребовал, ни приказал.

– Может, в окна? А, братцы? Как, сержант? – торопливой скороговоркой, неуверенно предложил один из теснившихся к Копытину солдат – сильно щербатый, черноликий от копоти. Все были черны, перепачканы сажей, с измазанными лицами, но этот выглядел чернее всех, сущим трубочистом.

– Пол надо пробивать, пол... – хрипло возразил другой, из-за плеча Копытина, с синеватым отливом ноздрей и век от угарного удушья, сжимавшего ему горло. – Как считаешь, сержант, только ведь и осталось, боле ведь ничего...

Минуту назад такой мысли держался и сам Копытин. Но в те секунды, когда по коридору, убегая от огня, мчались ошалелые бойцы, близко от баррикады под ногами у бегущих взлетели с пола паркетные плитки, подброшенные крупнокалиберной пулей, пронизавшей снизу междуэтажное перекрытие. Это немцы, этажом ниже, ударили вверх, в потолок, из противотанкового ружья, поставив его отвесно.

Даже такого пути не осталось у бойцов – сквозь пол... Дыру не пробить, немцы не дадут это сделать. И куда потом прыгать – на их штыки? На дула автоматов?

– Сколько там еще? – обращаясь сразу ко всем, указал Копытин кивком головы назад, туда, где бушевало пламя.

– Да человек десять, должно! – быстро ответил щербатый.

– Дуй к ним, скажи – пусть долбанут по немцам покрепче, гранатами, и все сюда. Понял?

– Так точно! – откликнулся щербатый живо, принимая приказание с охотою, с радостью, что среди всеобщей растерянности и уныния есть ум, который что-то понимает в совершающемся кошмаре, есть волевой, решительный человек, за которым можно идти.

Пригибаясь, щербатый на полусогнутых ногах, раскорякой понесся вдоль подоконников в глубь коридора, дышавшую красным огненным жаром, словно пасть доменной печи.

– В окно – это кошкой надо быть... Третий этаж, голые стены – шутка ли? – как бы заранее отказываясь, проговорил в куче бойцов тот, что хрипел горлом. – Нет, видно, уж отвоевались!.. Эх, твою мать!.. – и солдат смачно выругался, вложив в свою ругань все, что владело им в эту минуту: и гнев на врага, про которого он все время слышал, что тот слаб и глуп, а он оказался и силен, и умен, и досаду, что так скверно обернулось дело и теперь вот выходит только погибать – заживо гореть и задыхаться.

– Ладно скулить! – прикрикнул Копытин.

Сдернув с себя ремень, рассовав автоматные обоймы по брючным карманам, он вязал в одну тяжелую гроздь все бывшие у него немецкие гранаты. Он уже составил мысленно план, как действовать, и теперь спешил изготовиться – решали секунды, мгновения. У немцев только один огнемет, а то б они запалили коридор с обоих концов сразу. Не такие они простаки, чтоб так не сделать, если б имели два огнемета. Сейчас шипения струй позади не слышно, нижним этажом немцы перетаскивают аппарат наперед. И пока они не перетащили, пока впереди не забушевало пламя, не закупорило окончательно и этот выход из коридора – надо в него пробиться, какой бы цены это ни стоило.

– Все тута! – крикнул щербатый, блестя белками глаз на черном, как сажа, лице, шаром на раскоряченных ногах подкатываясь к баррикаде и валясь в кучу тел.

Грохоча ботинками по дубовому паркету, белому от штукатурки, согнувшись, чтобы головы были ниже подоконников, цепочкой, друг за другом, бежали солдаты. Они были так же страшны, как и бегавший за ними щербатый, одежда висела клочьями, зияла прожженными дырами.

Вмиг возле баррикады стало тесно, шумно от дыхания сбившихся в плотную массу горячих, потных, пропахших гарью людей. Копытин прикинул на счет – человек тридцать...

– Братцы, не бросайте! И я с вами, на одной ноге, как-нибудь... Пособите только, прошу, братцы!.. Как-нибудь!.. – быстро, сбивчиво повторял чей-то молящий голос.

– С автоматами наперед! – скомандовал Копытин. Тела задвигались, завозились, стиснулись еще больше – произошло поспешное, неловкое перемещение.

– Гранаты, штыки, ножи – всё приготовить!

В груде тел у баррикады, сдавленных и спутанных так, что не разобрать, где чьи руки, ноги, кому что принадлежит, опять произошло поспешное, лихорадочное движение.

Люди уже поняли, в чем состоит простой план Копытина, пояснять его было не нужно.

Привстав над мешками, Копытин широко размахнулся и, оскалив в натуге зубы, исказив гримасой лицо, изо всех сил метнул гранатную связку в дым, в конец коридора, где засели немцы. Она тяжело ударилась о пол. Блеснула вспышка, и тотчас же коридор грохнул, точно на этот миг он стал орудийным стволом гигантского калибра. Взвихривая колючую известковую пыль, раздирая на клочья сгустки дыма, промело над баррикадой тугим воздухом. С потолка и стен посыпалась штукатурка, шлепая по спинам, плечам, пилоткам, звонко разбиваясь о каски.

– Ну, все разом! – не крикнул, а просто сказал Копытин, даже не очень громко, но с такой заложенной в эти слова повелительной силой, что всех в тот же миг подняло на ноги. Первым, во весь рост, Копытин шагнул через мешки.

Коридор, в котором еще звенело, не угасло эхо гранатного взрыва, огласился ревом голосов, рванувшихся из самого нутра грудей, из широко раскрытых, перекошенных в крике ртов. Тесной кучей, передние – плечо к плечу, с выставленными автоматами – бойцы напропалую ринулись через баррикаду, в дым коридора. Копытин нажал на спуск, автомат в его руках задергался, выплескивая из дула короткое пламя, рядом засверкало пламя других автоматов, и рев голосов, топот подкованных железом ботинок, выстрелы навстречу – все потонуло в оглушительном, покрывшем все звуки грохоте.

Кто-то на бегу взмахнул руками, роняя оружие, кто-то слепо ткнулся в стену, еще кто-то беззвучно упал под ноги, точно провалился сквозь пол... Секунда, другая – и Копытин, а с ним и все, кого не задели встречные пули, сломив заграждавших им дорогу, выскочили на широкую лестничную площадку, всю в трупах немецких солдат, в их оружии, спотыкаясь, расшвыривая ящики, столы, стулья, тюфяки, за которыми укрывались немцы. Вниз по широкой лестнице, тоже в обломках мебели, больничного инвентаря, бежали серо-зеленые фигуры в касках. Копытин прострочил по ним, обернулся – разглядывать, попал, нет, не было времени, – вверх с площадки тоже шла лестница и по ней тоже бежали серо-зеленые фигуры. Тех, что убегали наверх, было меньше, чем тех, что сбегали вниз. Но пробиваться надо было только вниз, к земле – только так могли бойцы вырваться из окружения, выйти к своим.