Чтение онлайн

— Если бы расследованием занимался более опытный человек, не отягощенный проблемами личного плана, что бы он сделал иначе?

Мы обе смотрели на алтарь, над которым тянулся двойной ряд статуй. Еще выше изгибались дугами три окна в витражах.

— Вы все сделали правильно, — сказала я. — Никому и в голову не придет вас в чем-то упрекать. А что будет дальше — этого уж нам знать не дано. На вашем месте я бы подождала еще хоть сутки.

Таллок уперлась локтями в колени и положила голову в ковш ладоней.

— Как ты думаешь, почему я тебе об этом рассказала?

Да черт тебя разберет!

— Наверное, я просто попалась под руку.

— Я сделала это, чтобы мне пришлось уйти. Рассказав тебе о своих планах, я как будто уже осуществила их. Теперь я не могу вести это дело. Потому что хотя бы один человек в моей команде знает, как я себя чувствую.

— Значит, нам повезло, что я не из вашей команды. — Я откинулась на спинку скамьи, прекрасно понимая, что веду себя развязно. — Вы же сами не раз это подчеркивали.

Она, кажется, хихикнула. Или всхлипнула. Сложно было понять.

— Ты напоминаешь мне одного человека.

— Это хорошо или плохо?

Дьячок прохаживался поблизости от нас и, поймав мой взгляд, указал пальцем на левое запястье.

— Извините, нам пора закрываться.

Мы встали почти одновременно и прошлись до противоположного конца здания. В пустом соборе шаги буквально грохотали.

— В общем-то, хорошо. Это была моя близкая подруга. Но она была девушка, скажем так, неусидчивая. Вечно куда-то встревала. И не понимала, что если будешь высовываться, то рано или поздно тебе попадет. У тебя, видимо, та же проблема.

Она не ошиблась: кто-то должен был раз и навсегда отучить меня высовываться.

— Кстати, — сказала Таллок, когда мы уже вышли на улицу, в вечерний полумрак. — Что там у тебя с Марком?

Я опустила глаза.

— Вы имеете в виду инспектора Джосбери? — спросила я, чуть помедлив.

— Кого же еще? — со смешком ответила она. — Вы с ним разговаривали?

— Ну, я… Мне кажется, мы с ним не поладили. Вы уж извините.

Она ничего не сказала, но я боковым зрением заметила улыбку у нее на лице.

— А вы с ним давно знакомы? — Теперь уже слишком поздно было вспоминать, что мне совсем не хотелось слушать об их отношениях.

— Мы вместе учились в полицейской академии. Я хотела изменить мир к лучшему. Марк хотел побольше выходных, чтобы играть в регби. — Она снова улыбнулась. — Примерно через годик регби накрылось медным тазом, а запасного плана у него не нашлось.

Мы остановились на перекрестке, дожидаясь зеленого света. Я не собиралась скорбеть о загубленной спортивной карьере Джосбери. Как по мне, он делал большие успехи на поприще скотства.

— Какое-то время мы с ним были близки. Я даже крестная его сына. Потом я рассталась с парнем, с которым очень долго встречалась, а он как раз разводился с женой… В общем, мы пришли друг другу на выручку.

Светофор мигнул, и мы перешли дорогу.

— Последние года два мы почти не виделись, — продолжала Таллок. — Он пропал из поля зрения, внедрившись в банду наркоторговцев, а я жила в Шотландии. Наверное, я наверстываю упущенное. Никого ближе у меня сейчас нет.

Мы как раз дошли до отделения.

— А эти россказни о том, что ему попросту скучно, вот он и околачивается поблизости, — это же неправда, да?

Таллок улыбнулась сдержанной, слегка надменной улыбкой женщины, которая знает, что ее любят.

— Конечно. Это он меня так оберегает.

Пожелав мне спокойной ночи и добраться домой без приключений, она зашла в здание. А я, усаживаясь в машину, думала об одном: о том, что Таллок, пускай и одинокая, без родных и друзей, все-таки никогда не согласилась бы поменяться со мной местами.

Аманда Вестон никак не может унять дрожь. Это не озноб, нет, хотя ей, наверное, холодно: как ни крути, она раздета. Эти спазмы не имеют никакого отношения к перепадам температуры. Она не замерзла. Она боится.

С потолка свисают большие разноцветные предметы; красная, синяя и желтая краска отслаивается от них чешуйками. Она вроде бы должна знать, что это такое, но скованный ужасом мозг отказывается обрабатывать нормальную информацию и воспринимает только телесные ощущения — зато в мельчайших подробностях. Грубо обтесанная скамейка, на которой она лежит, впивается в кожу, как тысяча крохотных хищных зверьков. Под правым глазом зудит так сильно, что хочется плакать. В довершение что-то определенно ползет по левой ноге. Но она ничего не может с этим поделать.

Хотя все еще пытается. Руками, головой, ногами. Она вертится и дергается, пока не выбивается из сил. Последний рывок, всем телом, одним мощным движением, сейчас или никогда… Все бесполезно. Она неподвижна.

Какой-то звук сзади. Кто-то возвращается.

Чья-то рука касается ее лица. Внезапная боль — это пластырь сорван с губ, и холодный воздух обжигает воспаленную кожу.

— Как дела? — шепчет кто-то ей на ухо.

Аманда не знает, как ответить. Как повлиять на этого человека, как достучаться до него. В голову лезут одни банальности: «Зачем вы это делаете? Пожалуйста, не трогайте меня. Отпустите, я никому не скажу, честное слово».

— Произошла какая-то ошибка, — наконец выбирает она. — Вы меня с кем-то спутали. Я ни в чем не виновата.

Аманде кажется, что страшнее ей уже никогда не будет. В следующий миг она понимает, что заблуждалась.

— Расскажи мне о себе, Аманда, — шепчет голос. — Расскажи о своих детях.

О детях? В животе разливается холод. Не может быть! Эбигейл в школе. Ей бы позвонили, если бы она пропала. Когда она последний раз говорила с Дэниелом? Аманда всматривается в полумрак вокруг себя, как будто ожидает увидеть их рядом, тоже обездвиженных. Но никого нет. Только она — и этот голос, шепчущий на ухо.

— Как их зовут? Я же пойму, если ты соврешь. И ты тоже сразу поймешь. Как зовут твою дочь?

— Эб… Эбигейл.

— Славное имя. А сына? Расскажи о нем.

— Дэниел.

— Ты ими, наверное, гордишься, да? Матери же готовы на все ради своих детей. Ты хорошая мать, Аманда?

— Стараюсь быть хорошей. Я не понимаю. Почему…

За одно мгновение холод сменяется жаром. Парит, как в сауне. Аманда смотрит, как человек в белом отходит к скамейке у противоположной стены, протягивает руку и включает CD-плейер.