Чтение онлайн

В комнате воцарилась тишина. Знаете, это была именно такая тишина, когда кажется, будто никто из присутствующих в комнате толком не знает, что ещё сказать, и каждый надеется, что разговор поддержит кто-нибудь другой.

Первой заговорила Соня.

– Знаешь, в чём наша главная проблема? – после минуты томительного молчания произнесла она. – Отчего всё это говно с нами происходит?

– Отчего? – с интересом спросил я.

– Политэкономия лишилась морали! – всё так же глядя в закат важно изрекла Соня. – Сам подумай: люди стали злыми, жадными. Все думают только о деньгах. Только под себя гребут. О людях никто не думает. Испортились нравы. Кругом злонравие, дурновкусие, невежество. На молодёжь смотреть страшно. Молодые люди вообще не понимают своих родителей. Что уж про бабушек с дедушками говорить? Порвалась та нитка, которая соединяет поколения. Распалась связь времён!

Всё это Соня говорила совершенно серьёзно. Она не пародировала, не иронизировала, не троллила. Она говорила это всё на полном серьёзе. В её тоне не было даже намёка на какую-то иронию. Только воинствующая серьёзность и спокойная, но при этом глубокая, совершенно неуязвимая для критики уверенность в собственной правоте.

Казалось, Барнаш не могла даже вообразить, что это такое, – сомневаться в собственных словах. Эта девушка вообще сомнений не ведала. Она была настолько уверена в собственной правоте по любому вопросу, что разубедить её не было никакой возможности. Сама мысль о том, что она может ошибаться, никогда не приходила ей в голову. Своё мнение она считала за абсолютную истину.

Более того, она ещё и полагала, что это истина не только абсолютная, но и всем очевидная.

Поэтому Соня приходила в ярость, если кто с ней не соглашался. А уж если кто-то не др конца понимал, что она говорит, – так это вообще была труба. Такого человека Барнаш могла избить до полусмерти. И вообще она была девушкой вздорной. Характер у неё был вредный.

– Этот мир прогнил насквозь! – продолжала Барнаш. – И поэтому я объявляю войну этому обществу! Я ненавижу ублюдков, предателей и убийц! Я ненавижу наше ёбаное правительство! Да здравствует анархия! Я верю, что когда-нибудь настанет день, и будем жить в такой стране, где каждый может делать всё, что душе угодно, и никто его не будет ограничивать! Англия сдохнет, и христианство тоже! Да здравствует дух, господствующий в воздухе! Да здравствует подлинный князь мира сего! Да здравствует всемогущий дьявол!

Барнаш отошла от окна, снова села на табурет и уставилась в пол. Я продолжал стоять возле подоконника. Правда, теперь я отвернулся от окна и стал смотреть на сидящую в комнате Соню.

– Ты жирный, – сказала она как бы невзначай. – Люблю дряблых парней. Мне нравится, когда парень тюфяк и бревно, и ты его спокойно трахать можешь, а он не сопротивляется. Люблю когда не сопротивляются.

Она замолчала, медленно подняла глаза и вдруг посмотрела мне прямо в лицо.

Раздевайся! – вдруг выпалила она. – Прямо здесь!

Я тут же начал раздеваться.

– Сначала рубашку снимай, ублюдок! – равнодушно произнесла девушка. – Потом майку.

Я снял рубашку, потом майку. Затем расстегнул и спустил брюки. Остался в трусах и носках.

– ! – радостно воскликнула Барнаш, оглядев мою полуголую фигуру. – !

Только какого хера ты живот втянул?! Расслабься, ты у девушки дома, а не в военкомате! Что стоишь как аршин проглотил?! Давай, ссутулься немного! Мне это нравится!

Я расслабил мышцы живота и ссутулился.

– ! – снисходительно воскликнула Соня.

Она встала и подошла прямо ко мне.

– Какое пузико! – девушка радостно ткнула меня пальцем в живот. – Правда, что у тебя раньше был пресс? – она вопросительно посмотрела мне прямо в глаза.

– Правда, – ответил я. – Был когда-то.

– Ну-ка, – Соня кивнула, глядя на моё брюшко, – напряги животик. Хочу на это посмотреть.

Я сделал как она просила.

– Ты вырастешь хорошим парнем, – сказала девушка, помяв как следует мой живот, – ленивым и изнеженным. Жена будет от тебя без ума.

Ну, одевайся. Тебе пора домой.

– Да, ты права, – сказал я и тут же начал одеваться.

– Знаешь, Марат, ты ублюдок, я тебя ненавижу! – очень быстро, почти скороговоркой произнесла Барнаш. – Но ты такой хороший!

Я оделся. Мы вышли в коридор.

И тут мне в глаза бросилась висевшая на стене картина в толстой раме резного дерева. Она была написана масляными красками на куске холста.

В коридоре висели и другие картины, но моё внимание почему-то привлекла именно эта.

На ней была какая-то совершенно жуткая, воистину инфернальная комната.

Пол был застелен выкрашенными в бордовый цвет половицами. Между этими последними отвратительной чернотой зияли крупные щели. Пол был густо усыпан мусором: пустые бутылки от водки и пива, использованные одноразовые шприцы, пустые обёртки, старые скомканные газеты.

Под столом валялся изорванный журнал, на титульном листе которого можно было разобрать: «Смешарики».

Стены были обклеены грязными выцветшими обоями грязно-жёлтого цвета. Когда-то их покрывал орнамент в виде цветков фиалки. Теперь он почти стёрся, а цветы больше напоминали изогнувшихся в предсмертных конвульсиях чёрных червей.

Подобно гигантским отвратительным слизнякам по обоям расползались бурые пятна давно запёкшейся человеческой крови. Рядом тянулись высохшие следы человеческих экскрементов. Будто кто-то рисовал на стенах нечистотами.

Местами обои отклеивались, и под ними проступала почерневшая от времени древесина.

На дальней стене зияла кривая чёрная надпись: «No future!».

Точнее, совсем кривой надпись не была. Она шла ровно вплоть до последнего слога, который резко соскальзывал вниз.

Казалось, будто тот, кто эту надпись делал, внезапно ослаб и не смог намалевать ровно.

Рядом была нарисована сатанинская пентаграмма. Внутри неё помещалась голова козла. Пугающе живые глаза зверя устремлялись прямо на зрителя.

Ближайшую к зрителю стену по диагонали пересекала криво намалёванная чёрным несмываемым маркером надпись: «Panks not died!».

В дальнем углу висел плакатный календарь с изображением котёнка. Календарь был старый, за 1999 год. Левый нижний край его заметно оборвался.

Устремлённые куда-то в противоположный угол комнаты зелёные глаза котёнка выражали целый спектр эмоций. Немыслимой глубины грусть и нестерпимая обида. Всепожирающая тоска и непереносимый стыд. Полное отчаяние и глубокое разочарование в судьбе и окружающих. Горечь поражения и стоическая покорность судьбе. Казалось, малыш так и хочет сказать, захлёбываясь слезами: «Ну, вот и всё!».

Рядом с котёнком висело лубочное изображение богородицы. Похожие повсеместно встречаются в католических странах. Но это изображение явно было православным.