Тёплая птица
Шрифт:
– Эй, там! Караульный! Караульный, мать твою!
Ключ заворочался в двери.
– Че ты орешь, гнида? – рожа стрелка была помятой, как после сна на горохе. – Арматуры отведать захотел?
– Боец, - взмолился я. – Выслушай, брат. Мне надо поговорить с отцом Никодимом…
– А с хуем тебе не надо поговорить?
– Постой, брат. Я друг главы ОСОБи, однажды спас ему жизнь, он не откажет. Передай.
Дверь стала медленно затворяться.
– Я заплачу тебе! – заорал я.
Дверь с лязгом закрылась.
– Ничего, скоро он принесет еду, и тогда я попробую еще раз.
Марина с презрением посмотрела на меня.
– Чего ты? – от бессилия я разозлился. – Вчера ты как будто была готова достойно умереть вместе. Или жалеешь, что не приняла предложение Киркорова?
– Пошел ты.
Марина снова отвернулась к стене, чтобы пролежать так до самого вечера.
Вечером стрелок принес жратву, и я не заговорил с ним. Молча принял миску. Марина из своей ниши сверкала глазами и тоже молчала, пережевывая тварку.
Когда стрелок забрал посуду и направился к двери, нестерпимо, до дрожи, захотелось крикнуть: «Постой!», но я не крикнул, провожая взглядом нашу последнюю надежду на спасение. Погас свет, хлопнула дверь. Вот и все. Дальше – только ночь и казнь.
– Упрямый осел, - раздался в темноте голос Марины (в нем не было злости - только усталость).
Да, Марина. Я знаю.
Она снова заплакала, и я от бессилия снова прикусил свою руку.
Боль снимает боль. Одна боль убивает другую.
Кап-кап. Я представил, как ржавые капли разбиваются о камень. Одна капля, другая, третья… Дыхание Марины ровное, тихое: спит. Кап-кап. В окошке - несколько колючих морозных звездочек: значит, ночь. Капля набухает где-то на потолке, становясь все грузнее, наконец, срывается, ударяется о пол – кап!
– разлетается на мельчайшие брызги. Тьма, ни зги не видно, но я-то знаю, что так оно и есть.
Киркоров стоит перед вальяжно развалившимся в кресле отцом Никодимом. На одном глазу певца Армии – черная повязка, на другом - нарост запекшейся крови. У отца Никодима почему-то нет бороды, и он одет в халат сотрудника ЯДИ прикрытия.
– Ты просрал испытание, непретендент. Стрелком тебе не бывать.
– Ваш крест, я не за тем пришел к вам. У меня есть информация, которая может вас заинтересовать.
– Едва ли.
– Это касается возрожденцев.
Лицо отца Никодима вытягивается, становится серьезным.
Муть обволакивает говорящих, слышен только голос Киркорова:
– Я вижу всполохи, ваш крест. Они кричат мне, что я люблю петь, люблю славу. И это правда. Резервация не вытравила из меня певца. Позвольте мне служить вам, служить Армии тем, что я умею лучше всего.
Малышка, я твоя мышка, Летучая мышка И я тебя съем. Счастье, зайка моя, Лишь передышка Единственная моя.Пение Киркорова невыносимо. Замолчи.
– Андрей.
Светом отраженная, Я твой зайчик.– Андрей!
В тонком лунном сиянии – пятно лица. Широкого, как заходящее солнце.
– Шрам!
Гиганту-игроку, казалось, было тесно в промежутке между моей камерой и камерой Марины.
Виднеющаяся из-под прорванной кофты мускулистая волосатая грудь тяжело вздымалась, в уголках губ и на клочковатой бороде – засохшая слюна. Глаза Шрама блестели.
– Андрей, я за тобой, – прошептал он.
Испуганно вскрикнула Марина.
Гигант, вздрогнув, обернулся.
– Марина, это Шрам, - поспешно сказал я. – Он пришел спасти нас. Шрам, ключи у караульного.
– Хрен с ними, с ключами.
Игрок ухватился двумя руками за прутья решетки. На толстой, как ствол дерева, шее вздулись извилистые вены.
Металл поддался богатырской силе, лязгнув, переломился. Я поспешил скользнуть в образовавшуюся в решетке щель. Дьявол подери - свобода!
– Скорее, - поторопил я, и Шрам вцепился в решетку Марины. Девушка смотрела на него во все глаза. Ну, еще бы, - такого молодца не каждый день увидишь.
Освобождение Марины стоило Шраму больших усилий. Казалось, ржавые прутья вонзились в ладони, но гигант не замечал боли.
Шрам заскрипел зубами, свитер трещал на его спине. Лязгнуло железо, и один из прутьев покинул паз, оставшись в руках игрока.
– Живей, Марина.
Я помог ей выбраться из клетки.
– За мной, - бросил Шрам, вытирая ладони о джинсы. Он направился к двери, пригибаясь, чтобы не врезаться в притолоку.
В комнатке охраны горела лампочка, освещая навалившегося на столешницу стрелка. Его голова была свернута могучими руками, направленные в потолок стеклянные глаза отражали свет.
– Постой, Шрам.
Он обернулся. На широком раздвоенном лице - тревога, страх и недовольство.
Быстро обшарив труп стрелка, я снял с него кобуру с пистолетом.
– Теперь пошли.