Чтение онлайн

– «Добрый день», – сказали по привычке все, и только Художник подумал, что приветствие звучит несколько фальшиво, подумал не потому, что знал что-то, просто у него было обостренное чутье художника. А может быть, он недомогал после вчерашнего, и все на свете казалось ему фальшивым.

– Странно, что никого нет, – сказала Физик.

– Действительно, – подтвердил Пастор, озираясь. – Обычно в столовой всегда кто-нибудь есть… Дочь моя, – обратился он к Физику, – у вас не найдется таблеток от головной боли?

– Не найдется, – ответил вместо нее Художник. – Я съел все. А что, вы тоже?… Вид у вас больной, – пояснил он после паузы.

– У меня бессонница, – кротко сказал Пастор. – Я принимал люминал.

– Ужасная гадость, – сказал Художник. – В смысле, и то, и другое ужасная гадость. Болезнь, в которую никто не верит, кроме больных ею, и лекарство, которое крадет сон, вместо того, чтобы возвращать его. Знаете, я даже когда напьюсь до беспамятства, среди ночи все равно просыпаюсь совсем трезвым и часов пять не могу уснуть, мучаюсь, а потом засыпаю, а потом просыпаюсь – с вот такой головой…

– Зачем же вы так много пьете? – покачал головой Пастор.

– То есть как – зачем? Странный вопрос «зачем»?… Я вот, может быть, понять не могу, как это у вас получается – не пить? Вы почему не пьете, Пастор?

– Вы не знаете слова: «Положение обязывает»?

– Знаю, – сказал Художник, – но это не про меня. А вы, Мастер?

– Не знаю, – сказал Мастер. – Не хочется.

– Вот ведь как, – вздохнул Художник, – вам не хочется. Вам, наверное, есть чем заняться, а, Мастер? Вам, наверное, хочется украсить этот мир, повесить в небе солнце и звезды и за игрушечными облаками скрыть эти проклятые каменные своды?

– А разве вам – нет?

– Для кого? Мы скоро благополучно вымрем или перебьем друг друга, и наши труды никто не увидит и не оценит, понимаете – никто! И все видят это, и потому женщины не рожают детей, чтобы не обрекать их на муки или одичание! Неужели вы не понимаете, что тонкий лак цивилизации уже почти слез с нас, и мы уже вполне готовы вцепиться друг другу в глотки!

– Не кричите так, дорогой, – сказала Физик. – С вас-то налет цивилизации еще не слез. Во всяком случае, вы отворачивались, застегивая брюки. Впрочем, говорят, у дикарей условностей гораздо больше, чем в цивилизованном обществе? – обернулась она к Пастору.

– Да, – согласился Пастор, – у них вся жизнь соткана из условностей и ритуалов; у нас в этом отношении проще… Погодите, – удивился он, а откуда вы знаете, что я был миссионером?

Физик помедлила, пожала плечами.

– Догадалась, – сказала она. – А как – не знаю. Вообще в последние месяцы я стала о многом догадываться…

– Не станьте ясновидящей – это опасно, – очень серьезно сказал Пастор.

– К вопросу о полноте жизни… – медленно сказал Художник, ни к кому конкретно не обращаясь. – Знаете, чем я, наверное, буду заниматься? Я буду писать картину о нашем славном прошлом. Огромную картину. Панно. Или панораму. Личный заказ господина Полковника. Дорогая, напрягите ваше ясновидение: станет он генералом?

– Он что, сам предложил? – спросил Мастер.

– Да. Он сказал: «Великий народ должен иметь ясное представление о своей великой истории».

– А больше ничего не говорил? – спросил Пастор.

– Ничего. Сказал только, что следует отразить все основные моменты.

– Какие именно – не уточнял? – поинтересовался Пастор.

– А что, есть разночтения? – усмехнулся Художник.

– Приступите вплотную – узнаете, – сказал Пастор. – Приступите?

– Наверное, – сказал Художник. – Хоть какое-нибудь дело.

– Послушайте, – удивился Кукольный Мастер, – вы ведь противоречите себе самому. Что вы говорили пять минут назад, помните?

– Ничего я не противоречу, – махнул рукой Художник, – как вы не понимаете?…

– Не понимаю, – искренне сказал Мастер.

– Он хочет совершить маленькую акцию гражданского неповиновения, – сказала Физик. – Так или нет?

– Зачем вы меня выдаете? – спросил Художник.

– Ну, им-то можно, – сказала Физик.

– Им можно – мне нельзя. Зачем мне знать о себе то, чего я знать не хочу?

– Вы это знали заранее или догадались? – спросил Пастор.

– Догадалась, – сказала Физик.

– Мне даже неуютно стало, – сказал Пастор. – Вообще-то это моя привилегия – видеть людей насквозь, а с вами я сам становлюсь полупрозрачным. Чем вы занимались до всего этого? Не телепатией?

– Нет, – засмеялась Физик. – Я занималась любовью.

– Если вы хотите меня шокировать, – сказал Пастор, – то вам это не удастся.

– Я говорю совершенно серьезно – я занималась любовью с точки зрения физики.

– Секс под научным соусом, – сказал Художник. – Очень забавно.

– Эх вы, – вздохнула Физик. – Ни черта вы не понимаете. Для вас любовь – это приятный физиологический акт, а ведь в данном случае слово «любовь» используется как термин, потому что из-за скудости нашего языка прочие термины – это или ругательства, или от них прет карболкой. Но ведь физиология – это только строчка из песни, а всю песню могут спеть так немногие! Не знаю, откуда она берется, эта чудесная сила, но она есть, и именно она позволяет человеку жить без отдыха и сна, творить без усталости, в короткий миг озарения создавать новые слова и языки без тени страха бросаться в огонь или в небо… Чудовищна энергия любви! Вы знаете, что влюбленный может ускорять или замедлять бег времени? А ведь сами звезды горят потому, что время замедляется около них! Он может управлять случайностями, из миллиона билетов вытаскивая единственный счастливый или он становится счастливым только в его руках? Вы не представляете, сколько счастливых совпадений возникает вокруг влюбленных! А тепло и свет, которые лучатся от них…

– Понял! – воскликнул Мастер. – Я понял! Ох, простите меня, но я так обрадовался…

– Чему? – спросил Художник.

– Я понял, как сделать солнце.

– Еще одну игрушку? – усмехнулся Художник.

– Простите, Художник, что я вмешиваюсь, – сказал Пастор, – но вы не правы. Или в вас говорит зависть? Вы же прекрасно понимаете, что вся наша прежняя жизнь представляла собой огромный павильон игрушек. Я не говорю, конечно, о тех людях, которым приходилось каждодневно бороться за жизнь; я говорю о других, для кого эта борьба кончилась или даже не начиналась – о людях обеспеченных. Наверное, среди них девяносто пять из ста всю жизнь занимались только игрушками, правда, придумывая этому занятию более солидные названия…

– Вы хотите сказать… что и искусство?! – возмутился Художник.

– Безусловно, – сказал Пастор. – Причем, заметьте, я вполне одобряю это занятие. Я и сам всю жизнь занимался чем-то подобным. Искусство, религия, спорт, бизнес, вязание на спицах… Просто мне захотелось заступиться за нашего Мастера, и я напоминаю вам, что и вы не без греха…

– Теперь это надолго, – негромко сказал Мастер, наклоняясь к Физику. – Если их не остановить, они будут спорить до вечера, причем каждый будет абсолютно прав. Я перебил вас тогда, а дело вот в чем: я вдруг понял, как надо сделать солнце. Пусть оно светит и греет, черпая энергию в любви. Я знаю, как это сделать. Но я слаб в теории, и хотел бы, чтобы вы мне помогли…