Чтение онлайн

И плевать, нравится ему это или нет. Кто их вообще когда спрашивал?

Но в целом всё, перечисленное выше — удобные для духа варианты… ну, по сравнению с тем, что мы имеем здесь и сейчас.

Неопределённные запросы, в которых человек сам понятия не имеет, чего он на самом деле хочет, — это самое плохое основание для сделки, которое только можно придумать (особенно, как в моём случае, если от выполнения условия зависит твоё существование). Когда они просят об абстрактных вещах вроде счастья, тебе только и остаётся стоять в своих метафорических коротеньких штанишках посреди моря философских вопросов, спрашивая себя, что вообще подразумевается вот-прямо-сейчас. И ведь, пока человек не будет удовлетворён, договор не будет считаться исполненным!

Понятное дело, это дело тоже при большом желании можно обойти. Какой-нибудь джинн, съевший на таких вот просителях всех возможных собак, обеспечит такую форму счастья, что любой взвоет. Однако, для таких, как я, кто построил свою духовную карьеру на честных сделках… Для меня, ребята, абстрактные желания — это всегда плохие новости.

Я мрачно наблюдал, как ведьма, чтоб ей икнулось (и я таки позабочусь, чтобы икнулось, если я эту историю таки переживу) упорно толкает свою темноволосую спутницу к моему алтарному камню.

— Это всего лишь одно желание, — сказала она, — это всего лишь одна иррациональная вещь под конец одного рационального года. Давай! Ты имеешь на это право!

Её голос затрещал отзвуками горящих поленьев, и я дёрнулся, отшатываясь от прикосновения пламени, не столь обжигающего, как железо, но всё ещё опасного для нашего брата.

“Я имею на это право”, — повторила девчонка очень громко, настолько, что мысли её пронеслись во все стороны по поляне, обретая форму Воли, высказанной и услышанной. Такие слова имеют силу на нашей стороне, и нам от этого никуда не деться.

Я выдохнул, отчего метель взвилась во все стороны, и признал, что игра моя окончательно проиграна.

Я прошёлся по поляне по кругу, поднимая в воздух вихрь блестящих снежинок, встал у камня с другой стороны, прямо напротив неё, и выдохнул мороза ей в лицо.

— Ну давай, коль пришла, смертная, — оскалил клыки я, — загадывай своё желание.

Девица поёжилась.

— Тебе не кажется… — начала она.

— Поздно трепыхаться, — сказали мы с ведьмой хором.

Потому что ну правда, сколько можно тянуть кота за всё, что выпирает? Мы тут котиков любим, даже метафорических. И, если уж игра началась, коль уж ритуальный круг сияет, и мы стоим по две стороны от камня, глядя друг другу в лицо…

Если всё так, то назад уже не поворачивают.

— Говори, — прошелестел я, обнимая её лапами и энергией, снегом и холодом, обволакивая всем своим существом. — Но хорошо подумай, прежде чем сказать, потому что там, где ты нынче стоишь, слова имеют вес. Говори — и ты будешь услышана, к добру или к худу.

Она сглотнула.

Она не могла меня слышать, не на самом деле. Но в то же время могла. Те примитивные инстинкты, что когда-то помогали людям выживать в далёких и враждебных землях, то неназываемое, что связывает вас и нас мостом — оно всё ещё остаётся частью человеческой натуры, как ты её ни отрицай. Оно там, и оно слышит нас, даже если не может слушать.

Она была напугана, но не понимала, чего боится. Стоя так близко, я мог отчётливо видеть борьбу рационального и инстинктивного в её глазах, противоречие, с которым она не знала, что делать.

Её разум говорил ей, что она одна в лесу, играет в игру и по сути занимается ерундой; её разум говорил, что никого, кроме подруги, на поляне нет и не было, что напротив, по другую сторону камня, никто не стоит, и в принципе всё это развлечение — просто способ хоть немного пошевелить застывшие воды того болота, которое она именует своей жизнью…

Но то разум.

Её глубинная, иррациональная сторона паниковала, повторяя ей раз за разум, что она в опасности. Что кто-то стоит прямо напротив, что чьи-то руки-лапы лежат на её плечах, что чьи-то глаза смотрят в её душу, удерживая её в своей власти… Она не могла это осознать, но всё ещё знала. И знание это, лежащее глубоко под поверхностью сознания, наполняло всю её сущность страхом.

Она боялась, что объяснимо.

Но уже поздно бояться.

— ГОВОРИ! — рявкнул я во всю мощь своей ментальной глотки, отчего даже в реальном мире порыв ветра ударил ей прямо в лицо, обжигая острыми гранями снежинок. — Говори.

Она сглотнула снова.

Несколько раз она открыла и закрыла рот, а потом прошептала тихо:

— Помоги мне.

И цепь, которую никому из нас не порвать, накрепко связала нас двоих.

“Могло быть намного хуже”, — напомнил я себе.

И да, действительно могло.

Я наклонился к ней через камень, потянулся по нашей связи и спросил всей своей сущностью:

— Какой помощи ты просишь?

Она прикрыла глаза с обречённостью.

— Я не знаю.

Это немного хуже, но ничего такого, чего я бы в данном случае не ожидал.

— Помощь предполагает наличие проблемы. Я помогу тебе, но с чем? Что ты хотела бы изменить? Что мучает тебя?

Вот в этом месте, будь я чуть менее собой, мог бы вывернуть её просьбу в какую-нибудь уродливую форму, убедив её, например, что проблема в ней самой.

Но так низко я всё же обычно не опускаюсь.

— Я… этот мир ужасно сер, — прошептала она едва слышно, я сам даже не понял, вслух и мысленно, — я не знаю, кто я в нём. Я делаю всё, что вроде бы должна, у меня есть всё, что принято желать, но я всё ещё чувствую себя в ловушке, как белка, бегающая раз за разом по одному и тому же маршруту колеса. Мне кажется, я забыла что-то без возможности вспомнить, и эти воспоминания болят там, в глубине. Я… ужасно несчастлива, хотя должна быть счастливой. Я не знаю, почему.

О… Я ощутил, как где-то в глубине моей сущности вздрагивает нечто, похожее на сочувствие.

— Болезнь железа, — сказал я ей тихо. — Вы ведь тоже подвержены ей, пусть и не так сильно, как мы.

—..Я не больна, — продолжила она, — по крайней мере, не клинически. Я проверяла, со мной всё в порядке. Я просто… Что-то не так со мной, но я не знаю, что именно. Что-то должно быть там, где его нет.

Я смотрел на неё задумчиво, позволяя своей сущности открыто переплетаться с её. На время действия нашего контракта, мы с ней неотделимы друг от друга, так уж вышло. У неё теперь не может быть секретов от меня.

Как и у меня от неё — или от её души, по крайней мере.

— Ваш мир прекрасен, — сказал я ей, — он стоит каждой секунды. Но он полон железа. Да, вас, облачённых в человеческие тела, как в защиту, этот мир не обжигает, не мучает. Вам каждый шаг там не причиняет боль… Или так думает большинство моих братьев и сестёр. Но знаешь что? Они ошибаются. Они даже сами не представляют, насколько ошибаются.

Я обхватил её лицо ладонями, заставляя её поднять голову к звёздам.

— Для вас и для нас, мир огня и железа полон боли, — сказал я ей вкрадчиво, — каждый шаг — боль, не слыхала? И по сути не важно, какова она, эта боль. Её никуда не деть, да и нужно ли?.. Но ты пришла ко мне, договор заключён, и назад не повернуть. Я помогу тебе вспомнить, почему этот мир стоит всей этой боли; я помогу тебе побороть болезнь железа. И потом… Ты ответишь, человек, что втянула меня в эту историю. Но, быть может, только слегка.