Чтение онлайн

После этого они лежали на широкой кровати, животами вниз, и мирно курили сигары, подаренные спикером Грязновым. Причем вставили их не в рот, а совсем в другое место, выпуская сладкие дымы, для чего им приходилось равномерно выпучивать и вбирать животы.

Золотого соловья — подарок Лопича Малютке пришлось посадить на ту ветку, которая ^вырастала прямо из-под его мускулистого живота. Золотую пулю — подарок Дезодорантова — Луиза игриво взяла в рот. И началась стрельба золотой пулей по золотому соловью. Иногда Луиза попадала, и Малютка, чувствуя, как больно раненой птице, начинал реветь и стенать. Иногда же Луиза промахивалась, вместе с пулей пролетала мимо, ударялась головой о стену, и тогда раздраженный промахом Малютка с силой шлепал суженую по ягодицам, отчего у той пуля вылетала изо рта.

Они уже присматривались к подарку Есаула — чаше со стихом Дельвига, думая, как лучше ее употребить, чтобы не повторять предшествующие опыты. Но на глаза им попалась Камасутра — подношение Добровольского. Книга, обтянутая кожей кенийского козла, напоминала «Конституцию РФ», но содержанием сильно разнилась. Картинки, виртуозно выполненные художником Сальниковым, мощно расширяли эротические представления, открывая любовникам неограниченные горизонты, и одновременно напоминали иллюстрации из книжки «Сделай сам». Луиза Кипчак со свойственным ей молодым любопытством стала принимать фантастические позы, предлагая неповоротливому Малютке ими воспользоваться. Когда она сделала «вертикальный шпагат», упираясь одной ногой в пол, а другой в потолок, сверкая всеми бриллиантами, Малютка без труда справился с первым заданием и не хотел, чтобы милая отрывала от потолка ногу. Так что той пришлось немного побраниться, произнося: «А ну прочь, грязный кобель!» После этого она сделала «колесо», прижав к затылку мыски ног. Малютка стал вертеться, как белка в колесе. У него закружилась голова, как у космонавта на центрифуге. Захрустели кости, как при колесовании. Он проклинал индуса — изобретателя этой эротической пытки. Однако, когда Луиза приняла «позу лотоса», при которой лепестки волшебного цветка со всех сторон преграждают путь нетерпеливому любовнику, Малютке пришлось потрудиться. Он искал подходы к любимому человеку и сзади и спереди, и сверху и снизу — все тщетно. Вертел Луизу, как кубик Рубика, стараясь совместить ее грани со своими, добиваясь совпадения. И это напрасно. Тогда, вспомнив несколько приемов кикбоксинга, нанес подруге удар головой, рубанул ребром ладони по ее нежному горлу, саданул волосатым кулаком в живот и, сделав подсечку, опрокинул ее на бок. На мгновенье открылось желанное. Малютке показалось, что цель достигнута. Он ворвался в нее, как передовой танк врывается в покоренный город. Но хрящи его страшно хрустнули, суставы уродливо выгнулись, мышцы живота и спины набухли, и в этой позе его «заклинило». Как ни старались они разлучиться, как ни пытался утешать Малютка рыдающую подругу, ничто не помогало. Тогда оба они, изображая нелепую шестерню, перекатились в дальний угол каюты, где находилась кнопка вызова стюарда. Открыть замок им не хватило сил.

Когда дверь выломали, предстала пугающая картина двух «сиамских близнецов», сросшихся в самом неподходящем месте. Пришлось вызывать корабельного врача, пожелавшего тут же, с помощью хирургии, разлучить близнецов. Однако подоспел корабельный слесарь. Поддомкратил Луизу Кипчак. Накапал из спринцовки машинного маслица в место неудачного сочленения. Схватил кувалду и нанес удар по тем двум шарам, которые Малютка никогда не использовал для игры в бильярд. Что-то жутко треснуло, взвыло, взорвалось, и супруги распались. И тогда открылась суть неприятного инцидента — золотая пуля оказалась в самом неподходящем месте у Луизы Кипчак, послужила причиной ужасного спаривания.

После ухода ремонтной бригады супруги мало-помалу угомонились. Все реже Малютка превращался в бешеного кентавра. Все реже Луиза Кипчак походила на амазонку с распущенными волосами. Постепенно они утихомирились и заснули, целомудренно обнимая друг друга, как брат и сестра.

Скрытая камера запечатлела их бурную ночь. Оператор Шмульрихтер наблюдал на мониторе упоительные картины любви, мысленно их монтировал, помещал в еще несуществующий фильм. Иногда занимался мастурбацией, обморочно сникал и вновь припадал к мониторам, на которые из всех кают поступали изображения кипящей, огнедышащей оргии.

Есаул среди ночи покинул каюту и совершал обход корабля. Палубы были пусты, зато в коридорах из-за дверей неслись душераздирающие вопли оргии. Тол-стова-Кац хрипела, как кошка, в которую впились сразу несколько похотливых котов. Словозайцев хохотал и захлебывался, а когда смех превращался в клекот, слышалось нежное женское щебетание. Из-за двери Русака раздавался собачий вой, зубовные лязги, и садистский голос губернатора, задыхаясь, восклицал:

«Не любишь!.. Не любишь!..» У Добровольского плакал ребенок, испуганный детский голос умолял: «Дядя, не надо… пожалуйста…» У Стеклярусовой слышалась горловая тувинская песня, звон бубна, и красавица игривым бельканто выводила: «У любви, как у пташки, крылья…» Персонаж, похожий на Боярского, томным голосом молодого гасконца кого-то упрашивал: «Милая, мать твою, ну примерь мою черную шляпу, кому говорю», и та, кого он упрашивал, голосом Жванец-кого отвечала: «Ты измучил меня, дорогой. Посмотри, у меня вся задница красная». Круцефикс верещал: «Ой, ой, убери уголек из попки!», на что суровый бас Грустинова возражал: «Ты, блядь, предатель, а мы таких в тюрьме завсегда опускаем».

Есаул обходил пустые палубы, слышал мягкий шелест воды. В хрустальной рубке, среди светящихся приборов стоял капитан Яким. Управлял кораблем, глядя на индикатор кругового обзора, где радаром высвечивались зеленоватые контуры берегов, зубчатые кромки леса, далекие холмы Клинско-Дмитровской гряды. Эхолоты непрерывно измеряли глубину канала. Гидролокаторы просматривали водяное пространство на случай, если возникнет донное препятствие, случайная помеха, поставленная злоумышленником мина или проплывет в акваланге подводный террорист. Лицо капитана было литым и суровым. В сумерках белоснежный мундир отражал свет приборов. Тонким лучом играл у пояса кортик.

— Какая обстановка? — поинтересовался Есаул, любуясь статью капитана, черными переливами канала, изумрудным огнем на носовой мачте.

— Обстановка нормальная, Василий Федорович. Все идет по плану, — сдержано отозвался капитан. Слегка потянул рычаг управления. Махина корабля бархатно качнулась, сменив на полградуса курс.

Он спустился в машинное отделение. Среди слепящего света ламп, потный и жаркий, металлический и могучий, рокотал двигатель. Маслянисто сиял, источал упорную волю, неутомимую мощь. Вращал стальной вал, на котором латунный винт рубил и месил воду, кромсал отточенными лопастями канал, оставляя за кормой бурлящую бахрому.

Механики в оранжевых робах замеряли щупами масло, поглядывали на циферблаты. По-военному отдали Есаулу честь, приложив ладони к оранжевым кепи.

Он прошел в самый дальний отсек корабля, где за металлической дверью хранилось содержимое крытых носилок, занесенных на борт. Перед дверью дежурили два члена экипажа, все в тех же белоснежных мундирах с кортиками. Их вооружение было усилено короткоствольными автоматами, чьи вороненые стволы отливали чернью на фоне белых одежд. Оба козырнули Есаулу.

— Как обстановка? — повторил он вопрос, пытаясь уловить звуки за дверью.

— Без происшествий, — отозвался караульный. За дверью была тишина. Только рокотал углубленный в железо дизель.

Есаул вышел на верхнюю палубу. В недрах корабля совершалось чудовищное действо, мерзкое святотатство. Но здесь, под высокими звездами, веяли невесомые духи необъятных русских пространств. Ночная Русь, таинственная и безмолвная, несла вечную невысказанную загадку, неповторимую красоту и печаль. Томила ароматами трав, благоуханьем лесных опушек, свежестью чистых вод. Есаул смотрел, как наплывает рубиновый бакен, отражаясь в канале багровой струйкой. Как далеко на холмах за Яхромой горит одинокий бессонный огонек — вестник безымянной души. Есаулу было тревожно, сладостно. Хотелось оттолкнуться от палубы, оставить сонмище ничтожных развратных людей, на бесшумных крыльях улететь в темноту, где в полях пролегли печальные проселки, в ложбинах укрылись сиротливые деревни, где все знакомо, любимо, зовет его кроткими наивными голосами.

Но он оставался заложником своего сокровенного замысла, часовым, которого судьба поставила на страже священных заветов — беспризорной, поруганной Родины, у которой больше не было ни великих вождей, ни могучей армии, ни ослепительной богоносной идеи. Страна, которую обрекли на гибель, покорно, смиренно ожидала смертного часа. Лишь он один оставался ее защитником, один сберегал в себе идею спасенья. И, чувствуя ужас своего одиночества, испытывая робость перед громадной, вмененной ему задачей, он стал молить. Пусть будет явлено свидетельство его правоты. Пусть вновь посетит его Ангел. Пусть возникнет в русской ночи в снопе лучей, вознесется на огненных крылах, озарит из неба ослепительным, как солнце, лицом. Вдохнет ему в грудь могучие, вдохновляющие слова, укрепит в правоте и истине. Подтвердит, что он, Есаул, есть носитель божественной воли.

Но Ангела не было. Проплывали темные берега, лилась фиолетовая вода. Раздавались в глубине корабля истошные крики и похабные возгласы.

Близилось утро. Ночная чернота стала блекнуть, в ней возникла тихая муть, слабые белесые тени. Туман, окутавший берег, колебался, мягко катился к воде, свивался, путался в древесных ветвях. В тумане возникали невнятные фигуры и образы. Есаул обостренным зрением ночной птицы всматривался в близкий берег, и его взору открывались странные, полуразрушенные балюстрады, покосившиеся постаменты, накрененные памятники. Серые, мучнистого цвета, пионеры отдавали салют проплывавшему кораблю. Алебастровые физкультурники подымали весла, толкали ядра, метали копья. Летчики в комбинезонах указывали в небо, наблюдая полет самолетов. Ученые, распахнув фолианты, уперев в чертежи циркули, делилисьс миром своими открытиями. Солдаты в остроконечных шлемах застыли, примкнув штыки, неся бессменную вахту.