Чтение онлайн

Два монаха подбежали к грузовичку, сдернули чехол с установки, и открылся лазерный проектор, нацеленный на белые монастырские стены, фасады соборов, мучнистый столб колокольни. Лазеры вспыхнули. В дымном воздухе заметались лучи, раскаленно сталкивались, пересекались, били в фасады и стены, расцвечивая их узорами.

Заиграла, загрохотала безумная музыка самбы. На белой монастырской стене, от земли до настенной, крытой тесом галереи, появилась мулатка, огромная, голая, с фиолетовыми грудями, мощным животом, яростными, подвижными бедрами. Низ дрожащего живота прикрывала тонкая перевязь, на которой сзади крепился пышный павлиний плюмаж. Круговые движение живота, трясение ягодиц, притоптывание босых энергичных ног раскачивали радужный, красно-золотой, сине-зеленый хвост. Воздетые руки в браслетах и кольцах трепетали. Красный рот хохотал, открывая белоснежные зубы и алый язык. В черных волосах скакал костяной гребень. Вся она, воплощенье страсти, неукротимой похоти, яростного влеченья, двигалась, притоптывая, вдоль монастырской стены. Монахи на поляне подобрали подрясники, притоптывали в такт самбы. Вращали под рясами бедрами, крутили животами, высовывали языки, превращая поляну в продолжение бразильского карнавала. Казалось, лоно мулатки, жаждущее любви, обжигает хладную могильную землю, орошает плодоносящей влагой. Пламенный хвост веял, как опахало, раздувая над могилой костер вожделений, которые вторгались в погребенье, будили и тревожили мертвые кости. Скелет начинал вращать тазом, дергал костяшками пальцев. Череп шире разевал рот, как если бы старался высунуть несуществующий язык.

На белой стене монастырского храма под кровлей с золотыми куполами возникла черно-синяя негритянка. Толстая, с необъятной грудью, возбужденными шоколадными сосками, двигала непомерными бедрами, играла гигантским животом. Все это, вместе с курносым лицом, курчавой головой, колыхалось, било ногами, выворачивало в танце ступни, водило могучими плечами, пялило яростные белки. Карнавальная музыка оглушала. Негритянка то поворачивалась черными, как чаши смолы, ягодицами, не скрывавшими вожделенных глубин. То обращалась громадным животом, потно блестевшим, словно черное стекло. От топота сотрясалась стена храма, гудела земля поляны, духи надгробий испуганно раскрывали перепончатые крылья, готовые взлететь. Негритянка подсовывала ладони под груди, превращая их в две дрожащие башни. Из сосков брызгало горячее млеко, окропляло могилу. Жаркий напиток, истекавший из сосцов великанши, питал скелет. Череп раскрывал жадный рот, глотал молоко, и в темени начинала затягиваться треугольная дыра — метина ледоруба. Монахи и все, кто был на поляне, двигались большим хороводом вокруг пылающей пентаграммы. Топотали, словно направляли музыку глубже в землю, превращая ее в созидающую силу.

Все гремело, сверкало, переливалось шелками, вспыхивало радугами. Кругом ликовало обнаженное тело, взывало к соитию, сотрясало детородными глубинами, выплескивало неутолимые страсти. Выкликало великое Божество, что ведает жизнью и смертью, испепеляет и воскрешает, предает забвению и вырывает из беспамятства.

И оно явилось. На огромной монастырской колокольне, под золотой главой, возник бог древних инков, чудовищный великан. Многоглазая башка с четырьмя рогами. Смоляная борода, ниспадавшая на женские груди. Беременный пухлый живот, под которым висели гроздья семенников, и каждый являл собой хохочущий череп. Изо рта великана выползали змеи. Из ушей выглядывали клювы птиц. Из ноздрей торчали рыбьи хвосты. Из глаз высовывались оскаленные кабаньи рыла. До колен свисало огромное кривое орудие зачатия, которым великан оплодотворял самого себя, вторгался в свое жаждущее лоно. Протыкал черные дыры Вселенной, разбрызгивая жемчужные брызги спермы, от которой в пустотах мира зарождались планеты и луны, возгорались солнца и беременная Вселенная плодоносила и множилась. Великан величиной с колокольню шагал в ночной черноте, сжимая в кулаках свое огнедышащее жерло.

— А-у-а-э-э-и-вен!.. — неистово возопил Словозайцев, и все многолюдное скопище откликнулось на этот истошный утробный вопль. Монахи сбрасывали клобуки и мантии, сдирали подрясники, открывая взору экзотические облачения. Игумен предстал громадным силачом с накачанными мускулами, в огненно-красной майке, на которой было написано «Чикаго Буффало». Сквозь продранные джинсы виднелся волосатый пах. Кольчатая борода тряслась и взвивалась, когда он отплясывал румбу, мощно двигая локтями. Другие монахи были кто в шортах, кто в шелковых трико, голые по пояс, с фантастическими татуировками, где масонские символы мешались с кабалистическими знаками. Танцевали самбу и ча-ча-ча, на потных блестящих телах пульсировали и извивались диковинные звери, морские гады, небывалые птицы, словно их выведением занимались искусные селекционеры.

Луиза Кипчак, гибкая как кошка, выгибая голый крестец, упала на четвереньки и стала ползти к могиле, на которой восседал дух Безарх, опаленный зноем Сахары. На нее упал игумен в красной майке. Стал драть ее волосы, кусать чувственные плечи, подсовывал ей под грудь могучую лапищу, больно стискивал соски, и она визжала от боли и наслаждения. Черная ассирийская борода накрывала ее острые лопатки, и оба они свивались в клубок, катались по могиле, брызгая на нее жаркой слюной, злыми слезами и пылающим семенем. Выкрикивали колдовское заклинание:

Мадам Стеклярусова, распахнув балахон, вывалила из него свое пышное, цвета перезрелой дыни тело. Кинулась на могилу, сдирая с нее землю, посыпая сырыми комьями свои вялые груди, складчатый живот, венозные ноги. Заталкивала глину погребения в промежность, согревая ее своим истлевающим лоном, от которого в страхе разбегались жужелицы и отползали улитки. Колотилась животом о могилу, истошно выкликая:

Дух Сахары Безарх молча смотрел на красавицу, наливая розовые глаза, а потом вскочил на нее, размещая когтистые лапы на пояснице у дамы. Напряг гузку, выбрасывая вперед червеобразный студенистый отросток, с его помощью заталкивая в мадам Стекля-русову могильную землю. Стал бить ее кожаными крыльями, долбить в лысеющий затылок красавицы желтым клювом.

Добровольский высунул длинный, как у муравьеда, язык и облизывал с ног до головы обнаженную женщину-продюсера из программы «Тюрьма и воля». Та была благодарна чистоплотному старцу, старательно, по-собачьи, убиравшего с ее тела следы преждевременных извержений. Ее дурная кровь капала на могилу, заставляя ее дымиться. Наложив ладони на медно-красный парик Добровольского, женщина-продюсер восклицала:

Круцефикс, маленький и подвижный, с волосатыми ляжками и раздвоенными копытцами, скакал словно козлик, норовя пристроиться к высокой топ-модели. Никак не допрыгивал. Величавая дева сжалилась над похотливым домогателем, подсадила его на себя и поддерживала, пока тот не облегчил свой раскаленный тигель, выплескивая расплавленные, прожигавшие могилу брызги. Блеюще возопил:

Лысинка Жванецкого то напяливала до ушей шляпу Боярского, издавая сладострастные стоны. То плюхалась на нее, как на ночную вазу, и тогда шляпа Боярского рычала, как д'Артаньян, завидевший госпожу Бонасье:

Усы Михалкова распушились от вожделения. Он ловил пробегавших мимо манекенщиц, с силой наклонял их к могиле и с петушиной быстротой поступал с ними так, словно это были куры-несушки. После каждой скоротечной победы, бил себя по бокам руками и кукарекал:

Телемагнат Попич уткнулся надменным лицом в пах Куприянову. Было видно, как дергается его возбужденный хохолок. Иногда он прерывал свое упорное занятие, поворачивался лицом к пылавшему жертвеннику, в котором чернели обгоравшие козлиные рога, и умоляюще зазывал: