Чтение онлайн

Бригадир вытащил тетрадь и зашелестел засаленными страницами:

— Чтобы повысить обязательства, нам нужны керноприемник, кабель тридцать метров, трубка медная — хотим кухонную плиту на дизтопливо перевести…

— С плитой поможем, — кивнул геолог, — и регулятор подачи дадим. Как вообще с питанием?

Засунув руки в карманы и склонив голову набок, Кольцов слушал, не перебивая. Повариха Надя, которая впервые разговаривала со столь высоким начальством, застенчиво ответила:

— Оно ничего. Разве мясца свежего…

И вдруг плаксивым голосом завела:

— Тут не спишь, как бы уголь не прогорел, а они… грибов сушить повесила, две нитки, так уташшили, то ли бурундук, то ли кто. Прямо не знаю… — она размазывала слезы грязным кулаком с крепко зажатой картофелиной.

Бригадир недобро посмотрел на повариху.

Она собрала картошку в мешок и скрылась в кухне, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Построят здесь поселок, воду будут качать с нашего горизонта. А про нас и не вспомнят, как давалось-то… — вздохнул бригадир.

Отход машины назначили через два часа, после проверки полевой документации и погрузки. Дуня мог кое-что успеть, если повезет, конечно. Он бочком прошел к платформе станка, возвышающейся на полозьях сварных труб. В одну с дальнего конца запихивали старые тряпки, ветошь, обрывки веревок, которые могли еще сгодиться. Отбросив хлам в сторону, Дуня глубоко просунул руку и вытащил за приклад ружье. Кольцов имел охотничий билет. «Пускай, хлеба не просит», — объяснял он, упорно отказываясь держать ружье в тепляке. Дуня часто чистил и смазывал двустволку, поэтому Кольцов разрешал ему ее брать.

— На озеро сбегаю напоследок, — крикнул Дуня Ромке и быстро зашагал прочь.

…В машину заканчивали грузить детали для ремонта. Геолог что-то объяснял Кольцову:

— …а сколько жаловался, бумажек исписал. Но, сам понимаешь, золото важнее. И труднее там — скальные породы!

— Из верхних горизонтов воду-то нельзя качать? — допытывался Кольцов.

— Железа в ней много, — ответил геолог. — Ладно, пойду документы заберу.

— Вот так, — подмигнул Кольцов Дуне. — Найдешь подход — и человек к тебе с дорогой душой. Что это принес?

— Жене на зажарку, — небрежно объяснил Дуня.

— Так ты не развелся? Не в общаге живешь?

— Сначала хотел… Да потом…

— Э, — сказал Кольцов. — Да ты поганку стрелял. — Он поморщился: — Брось, чомга рыбой воняет и как доска — не укусишь.

Дуня нерешительно смотрел на остывающую тушку в руках, с болтающейся остроконечной головной. Он не знал, как быть: Кольцов хорошо разбирался в дичи и пустых слов не говорил.

— Выброси, всех людей в машине искровенишь. Вишь, сколько дроби всадил — в воде потонет. Зачем стрелял?

Никто не останавливался возле Дуни и не ахал в изумлении — мол, надо же, убил! Проходили мимо, скашивали глаза на ходу, а то и вовсе не замечали.

Помедлив минутку и поглядев на завершающуюся посадку, Дуня широко размахнулся и бросил чомгу с перебитой шеей. Она упала далеко в кусты. Шофер достал из куля вяленую форель и принялся жевать. Дуня вскарабкался в каркас. Он сел в самый угол и отвернулся.

— Зеленый ты, — подошел к нему Кольцов. — Как три рубля. Поумнеешь. Жизнь, она свое докажет.

Дистиллированную воду Василий держал для «горбатого» — смешивал с присадками и поил его, когда не хватало антифриза. «Горбатый» был ненасытным, все его четыреста лошадиных глоток круглые сутки пили дизельное топливо, масло, воду и выли, выли, выматывая душу. Этот вой заглушал все на свете, и, казалось, ничем его не оборвать. Хотя если этой самой воды плеснуть куда надо…

Василий отвинтил у канистры легкую капроновую крышку — вода плеснула у самого горлышка. Потом резко, чтобы не пролить ни капли на дрожащий от вибрации железный пол, опрокинул канистру в ведро. В ручьях вода совсем другая: вкусная от всяких земных примесей.

По широкой, как корыто, гусенице он прошел к капоту, держа в руке ведро, но потом передумал и спустился на землю. От промерзшей насквозь, развороченной бульдозером почвы поднимался пар. Сейчас он размахнется, ледяная струя ударит в раскаленный корпус дизеля — треск, грохот… Когда головка дизеля лопнет, из нее может посыпаться черт-те что и лучше стоять в стороне. Василий поднял правой рукой уже обледеневшее ведро, и прицелился. Он покажет, что еще кое-что значит.

Как бы человек ни клялся, какие бы громкие обещания торжественно ни произносил, судят о человеке всегда по поступкам. И основным направлением его жизни постоянно остается одно — хорошо жить. Если сыт, обут и одет, тянет поразмыслить о чем-нибудь туманном. Сытый человек берет чемодан и едет в березовые перелески или на озера. Иному и на Север захочется — померзнуть немного для щекотания нервов. Но вот когда на ветру тебя прохватывает не неделю и не месяц, а целые годы, значит, терпишь ты морозы не из-за туманных чувств, а ради кое-чего посущественнее. Нет ничего плохого в сытости. Если разобраться, все развитие человечества — это сплошная история добывания человеком куска хлеба, стремление к сытости и хорошей жизни. За хорошей жизнью и приехал Василий на Колыму.

Василий прибыл на прииск сразу из армии, по оргнабору, когда после образования Магаданской области на Колыме ощутился острый недостаток рабочей силы. Бросал он свой тощий вещмешок и на бревенчатый пол тепляков, и на голые доски балков, и на нары бараков. Дожил и до того времени, когда появились среди сопок капитальные дома и спать приходилось не вповалку, одетым, а культурно — на отдельной железной кровати. А разменял четвертый десяток, стал уважаемым человеком на прииске — избрали Василия в прииском, и сложил он свои чемоданы на шкаф в маленькой, но своей комнате общежития. Да и эта комнатушка, как и балки, вагоны, бараки, была делом временным. Большой его целью и главной наградой за морозоустойчивость и терпение было другое — тихая, светлая река, чистый берег, на берегу облитый солнечным светом дом, а к нему притулился небольшой гаражик. Что еще нужно обыкновенному смертному, кроме честно заслуженного гнезда, своей точки на земном шаре?

Ради этого можно было вытерпеть все. Василий собирался жить обязательно на Волге — самая русская река, да и родился там. После одинаковых пустынных сопок хотелось настоящей природы, с полями, рощами, с воробьями, которых он не видел давным давно. Как и каждый на земле, он хотел работать и жить в хороших условиях, удобно. Каждый, с кем встречался Василий, тоже хотел этого. Но одни, видя, что северные деньги на изломе из такого же железа, как и везде, не выдерживали и уезжали. Другие видели цель, у них был смысл жизни — таких Василий уважал. К таким, упорным, относил он и себя с Марувичем.