Чтение онлайн

— За неявкой Базалея и за болезнью горла у Штепо, господин полковник, черед до председательства мой…

Спорить на глазах у целого собрания было невозможно, и Рымарь отступил. Есаулы сразу учуяли, что у них вырвали инициативу.

— Можно ж было до сбору договориться со Штепо о замене, — злобно прошипел на ухо Рымарю акиюртовский атаман.

По рядам казаков то и дело пробегал возбужденный говор. Слова Данилова, предложившего ответить на ультиматум своим ультиматумом, в котором объявить Войсковой круг неправомочным органом, упали на неостывшие страсти, как капли дождя на раскаленный в летний полдень гранит. В зале поднялся гвалт, трещали стулья. И не сразу можно было понять мнение собрания.

— Нам станичные общества приговоры давали! Как это нас неправомочными обзывают!

— Сам он, этот круг, неполномочен! Собрались три калеки!

— Долой Войсковой круг!

И тут же, стараясь всех перекричать, вступали другие:

— Верно! Неча тут торчать! В Войсковом круге казачьи дела решать надо-ть!

— Тут нас туземцы вкруг пальца обернут!

— Большевики их руку держат! Ишь, о равенстве глаголют!

— Они нам тут покажут — вона их понаехало!

— Хай нас отзывают на круг! Едем до Владикавказу!

Василий дивился спокойствию, с которым Данилов стоял на своем председательском месте. Сложив руки на груди так, что ладони уходили в подмышки, он шевелил торчащими наружу большими пальцами и будто смеялся над всеми. На скуластом лице с натянутой черной кожей — ни гнева, ни нетерпения. Спокойно смотрит в зал чуть прищуренными глазами, покачивается на одной ноге — другая стоит на высокой перекладине под столом.

— Ах, подлец, запорет дело! — в сердцах сказал Мефодий. Василий тоже начинал волноваться. И вдруг, будто подстерегши секундную паузу, Данилов разогнулся и молниеносным движением — так рубят в бою врага — хватил шашкой в ножнах по столу.

— Молчать! Где вы есть!?

Внезапность председательской выходки подействовала так, как не подействовали бы сорок грозных призывов к порядку. Крики оборвались мгновенно, будто застряли в глотках. Казаки замерли.

Василий увидел, как у соседа справа трепещут на вытянувшемся лице белесые ресницы, а у Мефодия приоткрылся от изумления рот, и подумал: "Вот те тактический прием!"

Данилов, не давая никому опомниться, произнес вдруг спокойным обыденным тоном, который удивил всех не меньше его властного окрика:

— Где вы есть? Не в своих станицах на сходах, а на демократическом съезде. Вам даны наказы с анархией покончить. А потому давайте решать вопрос согласно демократии. У кого слово — выходи сюда. Говори. Не прячься за спиной станичников — не к лицу казаку…

Охотники говорить с трибуны отыскались не сразу. Возникла томительная непривычная пауза. Данилову пришлось снова повторить свое предложение.

И тогда в проход выбрался невысокий, в потертом чекмене казак, доедавший натертую луком горбушку. Пряча корку за пазуху, он рысцой потрусил к сцене.

— Дожрал бы, горлан! — грубо и зло крикнули ему вдогонку…

— И дожру, погоди, слово вот скажу! Свое жру — не стыжуся! — скороговоркой, не оборачиваясь, отпарировал казак. Став на краю помоста спиной к членам бюро, он бесцеременно стряхнул крошки с усов цвета луженой меди, оглядел зал, видно, отыскивая там своих станичников, и уверенно, с чуть заметной усмешкой начал:

— Дык вот… От имени всех, кто жрет… — он подчеркнул последнее слово нарочито раскатистым "р", — свой собственный хлеб в станице Нестеровской, Грозненского отдела, мое слово будет такое: мы люди не какие-либо сторонние, нас станичные общества доизбрали. Приговор был у их такой: чтобы мир установить, да власть выбрать, а ежели об земле речь зайдет, поглядеть, куды будут склоняться…

— Тут уже до горцев склонились! — злобно крикнули из задних рядов.

— А ты с места не гавчь, как кобель с подворотни! Выражение своего неудовольства делай с трибуны. Привыкай к культурной демократии, — резонно заметил нестеровец. — Дык вот я и говорю, опчества нас сюды прислали, значит, мы есть полномочные и, как решим, так оно и будет… А Войсковой круг, он сам собирался…

— Брешешь, туда тоже избирали делегатов!

— Не гавчь с места, — еще раз спокойно предупредил нестеровец. — Может, какие станицы посылали, не знаю. Тольки кажному ясно, что Войсковой круг за всю Терскую область решать не может, потому как там других жителей области нема…

— Правильно говоришь!

— У большевиков рассуждать выучился.

— Ишь чистенько, как большевик, чешет!

— А ты названиями не пужай, — разглаживая медные усы, продолжал казак. — За интересы своих трудовых казаков я какими хошь словами, хочь большевистскими, говорить стану… Дык вот я и говорю: нужно нам Войсковому кругу ответ давать: хай он разъезжается и голову не морочает… Мы правомочные, а не он…

В зале снова поднялся шум. Из рядов к сцене устремилось сразу несколько человек. В проходе стало тесно. К столу вылез взлохмаченный хорунжий с красными, шальными от запоев глазами, с небритыми синими щеками. Гулко, как в бочку, откашлявшись, он прохрипел в зал:

— Куда глядите, православные?! Тут большевистский агент речи свои паскудные держит, подкоп под ваши мозги делает…

— Теперича большевиками не запужаешь!

— Они за справедливость стоят! — кричали с мест.

Хорунжий заорал, наливаясь кровью:

— А это справедливо, что они нас нынче одной скребкой с чеченцами да другими азиатами чесали, что наши земли, наше добро им раздать хотят!.. Не бывать тому! Пока чеченцы с ингушами живы, не бывать миру на Тереке.

— Стойте, слово мне! Слово! — на помост вспрыгнул, чуть не свалив с ног хорунжего, вертлявый казачок с измятым немолодым лицом, в таком же измятом, замызганном чекмене.

— Стойте! Дайте слово сказать от Вознесенских казаков… Я вот этого хорунжего хорошо знаю. Фамилия ему Гунтовой… У него хутор в Алханчурке, у него более ста десятин земли… Вот ему, понятно, с ингушами уравниваться страшно. И есть тут немало таких; у их и хутора, и винокурни, и мельницы, и земли нахапали… А как у меня ни кола, ни двора, да баба с пятерней детишков, то мне и уравниваться не страшно… Я и есть… интернациональный… Я за мир с ингушами и осетинами…

— Христопродавец! — взревел хорунжий и попятился с помоста, стаскиваемый за полы чьей-то крепкой рукой.

Зал гудел. В задних рядах повскакивали, гремя стульями.

Недолгий февральский день был на исходе; под потолком тускло зажглись люстры. Сумрак сгущался и как будто еще больше развязывал языки.

Данилов выжидал, стоя все в той же покойной позе. Теперь от него уже ждали прежнего маневра и готовились не поддаваться ему. Но он не думал повторяться. Убедившись в этом, казаки начали постепенно смолкать.

Когда порядок был установлен, поднялся один из членов бюро, гололобый и пучеглазый есаул — атаман Червленской станицы. Говорил он осторожно, без торопливости и запальчивости, как человек, привыкший к послушанию окружающих. И голос его, в котором каждая нота звучала убежденностью, вкрадывался в душу.