Чтение онлайн

— Дядя Матула, что будет на завтрак?

— Студень. Остатки ухи в котелке за ночь застыли, как студень. И еще жареный хлеб… — Матула сделал широкий жест, означавший примерно, что ни в одной поваренной книге вкуснее лакомства не найти.

Жареный хлеб слегка попахивал дымком, но уж рыба была восхитительна, а студень так и таял на горячем хлебе. Они ели молча.

— Есть еще, дядя Матула?

Матуле пришлась по душе скрытая похвала мальчика.

— Ну, а я что говорил?

— Дядя Матула, так вкусно — язык проглотишь. Тете Нанчи и маме Пири далеко до вас!

— Все останется между нами! — Старик поднял свой корявый палец в знак того, что он не хочет разглашать тайны своего поварского искусства.

— Можно еще?

— Раз есть…

— А живот у меня не заболит?

От свежей рыбы живот еще ни у кого не болел.

— Дюла ел, пил и не замечал, что деревья уже отбрасывают не такие длинные тени, потому что вдали над камышами в ярком сиянии встает солнце.

Матула приготовил рюкзак.

— Двуглазку повесь на шею, комариную мазь сунь в карман. Мы пойдем в камыши, чуток оглядимся. Пса я не буду привязывать, он уже прекрасно усвоил, что разгуливать ему не положено. Здесь оставайся! — прикрикнул он на насторожившуюся собачонку. — Здесь оставайся, а не то я раскрою тебе череп на две части!

Серку испугала угроза раскроить череп на две части. В прошлый раз на четыре, теперь на две. Тяжелая судьба бедного пса. Но получив остатки студня, он лишь одним глазком косился на удаляющихся людей.

— Мы переправимся через реку. — Матула махнул в сторону лодки. — У разлива есть шалашик. Вот из него и поглядим, что творится вокруг.

Противоположный берег напоминал этот, но трава была совсем непримятой, и тропку приходилось нащупывать ногой. Оглушительно вопящая птичья армия теперь уже не пугала Дюлу, — он выискивал в ней незнакомых птиц.

Потом они свернули от дамбы в сторону. Там в заросли камыша уходила узкая протока, и к иве была привязана лодка. Матула взял в руки вместо весла длинный шест.

— Им легче управляться. Тут мелко.

Отталкиваясь шестом, они поплыли по извилистой протоке.

— Не мешало бы тебе намазаться своей мазью.

Дюла послушался. В камышах еще было сумрачно, и вперед было видно всего на несколько метров, но мальчик чувствовал, что, как ни извилиста протока, движутся они в одном направлении. Вода была настолько мелкой, что лодка порой цепляла за илистое дно. Раздосадованные комары улетали обратно в свою засаду, убедившись, что человек с таким отвратительным запахом не съедобен. Покрыв себя слоем лимонной мази, Плотовщик мог спокойно наслаждаться утренним катанием на лодке.

Кое-где в камышах прятались птички, но они не взлетали, а в одном месте Дюла увидел на воде красивые цветы с мясистыми листьями.

— Кувшинки, — указал на них Матула.

Такое название показалось Плотовщику слишком прозаическим.

— Эти чудные цветы?

— Называют их и белыми лилиями. Но пока лепестки не раскроются, они похожи на кувшинчики.

Дюле нечего было возразить.

«Кра-а-а… ракака…» — прокричала над ними цапля, испуганно оттолкнувшись ногами от ветки большой ивы.

— Холера возьми твои тощие ноги! — пожелал ей Матула. — Напугать нас вздумала?

Потом из камыша вылетели кряквы.

— Теперь надо плыть тихонько. Скоро будем на месте.

— Здесь высадимся?

— А где же. Собирай вещи. Только не шуми.

На берегу виднелось нечто вроде тропки, но на ней поблескивала вода.

— Иди за мной след в след и нигде не останавливайся. Это тебе не по парку гулять.

Дюла еще раньше убедился, что тропинка в камышах и на самом деле не аллея в парке. Ну, а теперь!.. Идти приходилось, балансируя. Они проваливались в воду то по щиколотку, то по колено, но все же быстро продвигались вперед.

— Не продирайся с таким шумом, леший тебя возьми! Они же прислушиваются.

Дюла не знал, кто и где прислушивается, но пошел осторожней. Затем Матула, неслышно раздвигая ветки, полез в самую чащу, где оказался охотничий шалашик.

Дюла, еле переводя дух, пробрался к своему названому отцу, пропахшему табаком.

— Не шевелись. Может, они нас заметили.

Мальчик оцепенел. Его глаза уже привыкли к полумраку.

Достав нож, Матула принялся обрезать камышовые листья на внутренних стенах шалаша, но так осторожно, что стебли не шелохнулись.

— Целые две недели меня здесь не было, а камыш всюду расползается. Я раскрою глазки, а ты полезай тихонько сюда, в уголок.

В глубине шалаша лежал толстый слой сухой осоки.

— А не сыро тут, дядя Матула?

— Да нет же. Шалашик стоит на сваях. Пол дощатый, только его под камышом не видно.

Снаружи опять поднялся многоголосый гомон.

Дюла бесшумно подполз к старику, и когда приник на минуту к глазку в стене, то замер не дыша. Перед ним простиралось настоящее озеро, над которым слегка нависал их шалаш. Вокруг царила утренняя суматоха удивительного птичьего царства, жившего, на первый взгляд, беззаботной жизнью.

И как все это было близко от Дюлы!

— Ох, дядя Матула!.. — вздохнул Плотовщик и развел руками, не находя слов.

Вот перед ним остановилась серая цапля. Она застыла, вытянувшись, как солдат в почетном карауле. Ее суровый взгляд был устремлен на воду и через несколько секунд туда же нырнул ее длинный клюв, но с такой быстротой, что Дюла успел только заметить, как сверкнула серебристая рыба, а цапля дернула головой, проглатывая ее. И снова цапля замерла, словно ничего на свете ее не занимало.

— Рыбу поймала, серая, — заметил Дюла, но Матула, наводивший порядок в своей сумке, промолчал. Ведь то, что цапля ловит рыбу, вполне естественно и не стоит об этом говорить.

Но Дюла и не ждал, что скажет старик, его уже захватило поразительное зрелище: неподвижный и все-таки шелестящий камыш, тысячи птиц, которые копошатся вокруг, сверкая в лучах восходящего солнца, их разноголосый крик, свистящий полет уток, неожиданное появление на воде то одной, то другой птицы, мягкое скольжение в воздухе болотного луня, хриплый крик чаек, состязание лысух в беге по озеру…

— Ой! Дядя Матула, кто это? Она везет своих птенцов! Ой! — Дюла стонал от наслаждения, а Матула смотрел в свой глазок.

— Поганка, она же чомга. Если птенцы устают, то влезают на спину матери.

Дюла чувствовал, что эту картину нельзя ни сфотографировать, ни нарисовать, ни передать словами. Такая прелесть заключалась в осторожном скольжении чомги и в сверкающих глазках пяти пушистых комочков, важно восседавших на матери, которая вывела на прогулку своих малюток в это летнее, такое бесконечно тянувшееся во времени утро. Один малыш зевал и так мило, что Плотовщик, боясь засмеяться, прикусил свои грязные пальцы. Потом…