Чтение онлайн

Мешали семечки в руке. Что с ними делать — выбросить на землю или ссыпать в карман? Нельзя — станет видно, что он заметил, надумал что-то. Всю жменю он отправил в рот: если что — можно плюнуть в лицо. Потрогал края таза — им можно было ударить…

Но человек за его спиной остановился, не дойдя до него пару шагов.

Тогда бросить шаг в руки, уйти в сторону, ударить…

— А вы все семечки лузгаете, Владимир Андреич?..

Бойко с облегчением выдохнул, это был Зотов:

— Их…

— А посытней ничего нет?..

Бойко развел руками. Повернулся, присел на сруб колодца:

— Сапоги у тебя новые? От новых хозяев?..

— Ну не от старых же привет?.. — ухмыльнулся Зотов. — Так вот, чего хотел сказать-то. Я к вам по делу. Тут, давеча, немец прибыл, говорят, из самого Берлина. Ищет, говорят, себе в помощь тех, кто розыском до войны занимался. Я вот сразу про вас вспомнил.

— И сразу сказал?..

— Обижаете, Владимир Андреич, обижаете… Я же не знаю… Может, вы-то уже при делах.

— При каких это, интересно?..

— Ну мало ли?… — пожал плечами Зотов. — Ну так как вам предложеньице?..

— Никак. Я же говорил — я никто…

— Да как же — никто, вы ведь сыскарь со знаниями, со стажем… То, что немцу надо.

— Хорошо, я никто с опытом.

Отчего-то Зотов резко обозлился.

— Ну-ну… Оно ведь как: мое дело предложить — ваше дело отказаться. Немец-то кого-то себе найдет. Если надумаете, подходите завтра часам к десяти до комендатуры.

И, поправив ремень винтовки на плече, пошел прочь. Сапоги невыносимо скрипели и блистали на солнце.

Бойко отвернулся от него, бросил ведро в колодец. Бросил хитро, дном вверх. Оно ударилось об воду громко, зачерпнуло воду, пошло ко дну сразу. Когда Владимир тянул воду вверх, почувствовал — голову бросило в жар, в глазах поплыли туманные пятна. Такое уже бывало с ним -- не то от усталости, не то от недоедания.

Но вытащил воду, перелил ее в таз, пошел домой. И странное дело — соседка, коя все эти дни делала вид, что не замечает Бойко, поздоровалась с ним первая.

Бойко задумчиво кивнул в ответ.

Вошел в дом, достал карабин, прилег. Подумалось — когда стреляются из пистолетов или винтовок, в ствол заливают воду — для гарантированного результата. Стволы револьвера воду обычно не держали. Интересно, — подумал Владимир, — а какой вкус у этой воды? Чем она пахнет? Сталью? Оружейной смазкой?

Из пачки выбил папироску, закурил…

Курил он последний раз в жизни…

Он умирал и раньше.

Это случалось довольно часто, как для одного человека, и у него появилась странная привычка: умирать и воскресать.

Первый раз он будто бы инсценировал свою смерть сам. Одни говорят, будто бы так бежал от карточного долга. Но это вряд ли: всю свою жизнь он бы, до горя, не азартен. Другие говорили, будто он сделал так, чтоб избежать смерти вполне реальной, жестокой.

Затем попадал в передряги, из которых редко выходят живыми. И его записывали мертвым — для ровного счета. Он тонул: его бросали со связанными руками в прорубь, и вода утаскивала его под лед. Но он выплывал в другой полынье, вытаскивал себя на поверхность, вцепившись зубами в лед.

Он горел, выходил из-под пожаров как из материнского лона — голый, безволосый, без документов, без имени.

Уходил от погони, гнался за кем-то сам.

В него стреляли — стрелял и он…

Но теперь, казалось, ему от смерти не отвертеться.

Жизнь вытекала из него, как песок течет сквозь пальцы. Врачам все трудней было нащупать его пульс, услышать его дыхание.

Но после пяти дней умирания что-то в нем изменилось, сказало: довольно. Сердце ударило громче, кровь пошла резвей. Он втянул воздух глубже. Тяжелый воздух эвакогоспиталя, пропитанный хлором, кровью и криками. Вдохнул его полной грудью — и ему это понравилось.

Затем открыл глаза и, не отрывая голову от подушки, огляделся.

Так получилось, что его возвращение не осталось незамеченным: молодая медсестричка как раз смотрела на него и заметила перемену:

— Смотрите, — позвала она, — «святой» очнулся.

Нет, он не был святым.

Но за время пребывания на фронте, а затем в коме его черты лица стали такими острыми, что можно было порезаться, лишь взглянув на них. Брить его не стали, а после схваченной пулеметной очереди, на его лице застыла боль и мучение. От этого его лицо стало напоминать образ какого-то великомученика.

Среди прочего в госпиталь просочилось — раненый майор собственноручно уничтожил пулеметный расчет, и сейчас представлен к высокой награде.

Свою роль сыграли и другие, уже затянувшиеся раны. Очень скоро о майоре стали складывать легенды, наделять его чуть не всеми существующими добродетелями.

— Интересно, — шептали медсестры, — а у него есть невеста?..

Обручального кольца у него не было. Было иное, тяжелое, платиновое с мелким красным камушком. На кольцо не позарились санитары, очевидно, приняв его за железное. Ну а дальше оно стало частью легенды, и покуситься на него было святотатственно. Что это кольцо значило? Говорили, будто майору его подарила шведская принцесса, в благодарность за спасение. Ну разве среди этого безумия не могли себе позволить молоденькие сестрички капельку романтики?..

…А что, медсестер можно понять: мужчиной он был совсем не старым: может быть, немножко за тридцать. Такой еще до Нового Года может стать подполковником. А там, отзовут в академию и всего шажок до полковника. Ну а дальше — генерал… Ах, как хотелось медсестрам стать генеральшами…

А этот станет генералом! Если не убьют, конечно. А такого не убьют…

Он, не иначе, как бессмертный…

Майор осмотрелся и остался недоволен.

Попытался подняться — у него это не получилось. Это разозлило его еще больше.

Подошел позванный доктор, сел на краешек кровати.

— Который сейчас год, — тихо, но вполне отчетливо прошептал майор.

— С утра был сорок первый…

— А завтра какой будет? Какой сейчас месяц?

— Октябрь.

Раненый едва заметно кивнул.