Чтение онлайн

Иногда я слышал шаги, кто-то проходил мимо, позвякивая ключами. Иногда он останавливался возле меня, стоял несколько секунд и уходил. Однажды пришли двое.

— Он ещё не готов.

— Третий год пошёл.

— Время не имеет значения.

Я уже давно должен был умереть, хотя бы от голода. Пусть я не видел, как время идёт, но я чувствовал, как оно тянется. Оно высасывало из меня эмоции, высасывало память. Образ Николет таял, и чтобы удержать его, я начинал кричать.

Кап… Кап… Кап… А-а-а… Хлопок!

Кап… Кап… Кап… А-а-а… Хлопок!

Потом я перестал кричать, потому что перестал видеть в этом смысл. О Николет я больше не вспоминал, зато начал петь: тихо, без интонации, без мотива. Когда песни закончились, я перешёл к стихам, от стихов к прозе. Потом погнал отсебятину. Я произносил слова, не оборачивая их в какой-либо смысл — просто слова, потому что мне нравилось, как звучит мой голос.

А потом я замолчал. Я возненавидел свой голос, но полюбил тишину, и в этой тишине вдруг услышал:

— Эй, давно здесь?

Я завертел головой.

— Где вы?

— Возле арки.

— Арка? Какая арка?

— Так ты ещё и в маске.

Слова прозвучали как утверждение, значит, говоривший не видел меня, но знал, что здесь происходит.

— Прошу вас, скажите, где я? Что со мной?

Изо рта выскакивали нотки мольбы и страха.

— А сам как думаешь, родной? Это тюрьма.

— Тюрьма? И всё? Я, наверное, схожу с ума. Я так долго здесь нахожусь, меня не кормят, не дают воды, но я до сих пор жив. Это невероятно. Такого не может быть.

— Может. В этой тюрьме тела не умирают.

Зазвенели ключи, и другой голос произнёс с сожалением:

— Аскольд, ты же знаешь порядок: разговаривать с другими испытуемыми запрещено.

— Сколько вы его держите?

— Время не имеет значения.

Аскольд рассмеялся:

— А он особый, раз вы маску на него надели. Он…

Раздался звук пощёчины.

Я напрягся, цепи вздрогнули.

— Эй, эй! Скажите, где я? Скажите…

— Вот видишь, Аскольд, что ты натворил? Своими разговорами ты вселил в него надежду. Придётся перевести тебя на нижний ярус.

— Не пугай. Я уже был там.

И снова тишина.

Кап… Кап… Кап… Хлопок!

Кап… Кап… Кап… Хлопок!

А потом пришёл человек с ключами.

— Ваше имя?

Говорить не хотелось. Я перегорел. Устал. Теперь мой друг — безмолвие.

— Ваше имя? — терпеливо и с той же интонацией повторил он.

— Да пошёл ты…

— Я могу уйти и вернуться спустя год. Или годы. Как вы предпочитаете?

Да, он это может. Он вообще может забыть обо мне, и я сгнию в этой дыре. Сгнию не телом — душой; тела, если верить Аскольду, здесь не умирают.

— Что вы хотите от меня? — прошептал я.

— Я хочу, чтобы вы назвали своё имя.

— Егор. Меня зовут Егор Саламанов. Но вы это знаете.

— Почему вы так считаете?

— Потому что… Я снова умер, да? Там, в Вавилоне? Да, я там умер. И попал в это тело. Вы приложили к этому руку. Не знаю как, но вы сделали это, и, значит, знаете моё имя.

— Мы знаем о вас всё. Хотите чаю?

— Что? — не понял я.

— Я предлагаю вам выпить со мной чаю. С пирогами. Их неплохо готовят в трактире Агеева. Это здесь неподалёку.

Он произносил слова, смысл которых я давно утратил. Я понимал, что он имеет ввиду, но не помнил, как это выглядит и каково на вкус. Но я всё равно закивал, потому что в этом заключалось разнообразие.

И надежда.

Где-то в темноте закрытых глаз затрепыхался огонёк…

— Да, да, я хочу. Я хочу чаю!

— Подождите немного.

Я замер. Я думал, что сейчас с меня снимут маску, цепи и поведут куда-то по коридору. Но было тихо. Человек с ключами ушёл, вода продолжала капать…

— Как вы себя чувствуете?

Я сидел на диване, в левой руке трость, в правой цилиндр. Помещение было светлым. Широкие окна открывали вид на улицу. Проехала карета, по тротуару прошли две женщины в старомодных пальто. Это точно не Вавилон, и точно не двадцать первый век.

— Как вы себя чувствуете?

Напротив стоял пожилой мужчина профессорского вида, с густыми седеющими бакенбардами, с моноклем на тонкой серебряной цепочке. Одет он был для выхода: синее пальто с чёрными отложными лацканами, цилиндр, трость — всё, как у меня. Но главное голос — это был голос человека с ключами. Ключник.

— Спасибо, — проговорил я медленно, — хорошо.

Я действительно чувствовал себя хорошо, только немного покалывало в затылке. Такие же уколы я ощущал, когда попал в тело Андроника.

— Тогда ступайте за мной.

Услужливый швейцар открыл двери, и мы вышли на улицу.

Вдоль по булыжной мостовой поддувал ветер, под ботинками хлюпал подтаявший снег. День близился к вечеру. По тротуарам шли прохожие: парами, в одиночестве, с детьми. По проезжей части катились пролётки. У дома через дорогу остановилось закрытое ландо, из него вышел тучный господин в светлой министерской шинели, и мерным шагом прошествовал к тяжёлым дверям подъезда. Ключник сделал лёгкий поклон и приложил пальцы к краю цилиндра.

— Доброго вечера, ваше высокородие.

Господин не ответил, даже не повернул головы. Высокородный хам. Однако его поведение нисколько не задело моего сопровождающего. Он повёл рукой, указывая направление, и сказал:

— Нам сюда, Егор. Тот трактир, о котором я говорил, находится за углом. Весьма примечательное заведение, вам понравится.

Завернув за угол, я увидел несколько приткнувшихся к краю дороги пролёток и стоявших рядом извозчиков в длинных суконных кафтанах. На нас они не отреагировали, посмеиваясь над чем-то своим.

Трактир находился в подвале. На стене над лестницей висела деревянная вывеска: «У Агеева». Мы спустились по каменным ступеням и оказались в большом зале с низким сводчатым потолком, под которым белёсой дымкой колыхался лампадный угар и табачный дым. Почерневшие от времени столы выстроились вдоль стен, вместо стульев — лавки. Посетители — те же извозчики и прочий городской люд, встречу с которым в узких переулках вряд ли кто-то назовёт счастливой.

Под давлением тяжёлых взглядов мы прошли в дальний угол и сели за свободный стол. Подбежал половой в вышитой косоворотке, собрал грязную посуду, протёр столешницу и поинтересовался: