Террористы и охранка
Шрифт:
Зная, что за ним охотятся, Гершуни принял все меры предосторожности, чтоб не попасться в руки полиции. Вместо того чтоб доехать до самого Киева, он сошел на одной из пригородных станций. Но там его уже ждали пять охранников, которые арестовали "го и препроводили в киевское охранное отделение, где один из главных чиновников встретил его, прямо называя по имени (арестовавшие его сыщики сами не знали, с кем они имеют дело). Гершуни сразу овладели смутные подозрения, он понял, что кем-то был выдан, но его подозрения были беспредметные, не падая ни на одно определенное лицо. В своих "записках" он рассказывает, что за ним не было никакой слежки и что, видно, он был арестован по приказу и указаниям, полученным свыше. Он не скрывает дальше своего недоверчивого отношения к правительственной версии, согласно которой его арест произошел будто бы благодаря доносу какого-то студента, случайно узнавшего о его приезде в Киев и продавшего свой секрет жандармам за крупную сумму денег.
Преданный военному суду Григорий Гершуни держал себя на суде так, что вызвал восхищение даже у злейших своих врагов. Какой-то великий князь, внимательно следивший за процессом, воскликнул в присутствии своих приближенных: "Этот еврей - герой", а один из судей заявил:
"Вот человек".
Гершуни был приговорен к смертной казни. Но самодержавное правительство почему-то не сочло нужным привести в исполнение этот приговор, и несмотря на то, что Гершуни решительно отказался просить помилования, как это ему предлагали, смертная казнь была ему заменена бессрочным заключением в Шлиссельбургскую крепость, откуда через несколько лет он был переведен в Сибирь.
Об обстоятельствах, при которых совершилось покушение на губернатора Богдановича, существуют самые разнообразные и противоречивые данные. Если верить заявлениям Лопухина, сделанным им Борису Савинкову во время их свидания в Лондоне, департамент полиции, как учреждение, не был предупрежден нисколько о том, что затевалось в Уфе. В своих показаниях на суде Лопухин подтвердил это свое заявление. Возможно, мы эту гипотезу не считаем исключенной, что полицейская банда, во главе которой находился Рачковский, была - в этом случае, как и во многих других,- хорошо осведомлена, но скрывала от директора департамента и от правительства дело, сулившее ей несомненные выгоды. Рачковский и К° всячески избегали сообщать что-либо уфимской охранке, преследуя свои особые цели, и тем позволили террористам привести в исполнение задуманный ими террористический акт. Впрочем, во время прений на своем процессе Лопухин заявил по этому поводу, что Азеф "не был в непосредственном распоряжении департамента полиции... и что сношения с ним имели исключительно Рачковский и Ратаев"1.
Убийство Богдановича и последовавший затем арест Гершуни знаменуют собою конец первого периода террористической деятельности Азефа. До тех пор он разделял власть вместе с незабвенным Гершуни, своим "ближайшим другом", которого он упрятал сперва в Шлиссельбургскую крепость, потом в Акатуйскую каторжную тюрьму, в Сибири. С устранением Гершуни верховное, единоличное и полновластное руководительство "боевой организацией" переходит исключительно к нему.
Отныне вся партия в руках Азефа.
1 Существует другая интерпретация этих фактов. Она основана на записке, оставленной недавно умершим начальником киевского охранного отделения генералом Новицким.
Покушение, по мнению Новицкого, было подготовлено в Киеве. Гершуни жил в этом городе. Он занимал меблированную комнату у одного портного, родная дочь которого принадлежала к революционной организации. Гершуни был влюблен в эту девушку, и она, казалось, отвечала ему взаимностью (sic!). Он от нее ничего не скрывал, точно так же как и от ее отца, на которого он смотрел как на будущего своего тестя и который выражал глубокую преданность революционным идеям.
Портной и его дочь были секретными агентами полиции. Каждый вечер, смотря по обстоятельствам, он или она являлись к генералу Новицкому и докладывали обо всем, что делал или предполагал делать Гершуни.
Нужно прибавить, что Гершуни в это время уже был известен полиции как организатор покушения против покойного министра внутренних дел Сипягина.
В одном из своих писем к жене, относящихся к этому периоду и представляющих яркий образчик двоедушия и лицемерия, он пишет:
"Какое несчастье, что в нашей революционной партии так мало инициативы. Приходится все делать самому; когда меня нет,-все делается спустя рукава. Думаешь, что имеешь дело со взрослыми, разумными людьми,- на самом же деле это мальчишки... Я был в Москве, виделся кое с кем из стариков, но и там все разговоры, разговоры, а дела мало... Больше болтают, чем делом занимаются... А то, что делается,- делается со страхом и колебаниями"...
Мы в следующие главах увидим, каков был на деле сам автор этих строк, столь чудовищным образом воплощавший в себе идею террора.
У Новицкого была, таким образом, возможность следить шаг за шагом за приготовлениями покушения против губернатора Богдановича.
Он знал имена всех участников, и когда через портного и его дочь ему стало известно, что они собираются уже ехать в Уфу, то он послал шифрованную телеграмму министру внутренних дел фон Плеве с подробным изложением дела и с просьбой немедленно послать ему соответствующие инструкции.
Телеграмма ушла в 11 часов вечера. Новицкий надеялся получить ответ к двум-трем часам ночи. Он мог бы тогда приступить к арестам с раннего утра.
Но наступил третий час, прошел еще час - ответа, не было. Тогда Новицкий телеграфировал вторично. Никакого ответа. Между тем каждая минута дорога надо было спешить. Наконец, в 10 часов утра пришла телеграмма министра, которая ошеломила бравого генерала, когда он ее расшифровал. Плеве приказывал ему ограничиваться получением сведений и немедленной их передачей по телеграфу министру. Новицкий повиновался. Он дал террористам спокойно уехать, а через два-три дня Богданович был убит.
Согласно этой версии, которую мы здесь воспроизводим ввиду ее крайней пикантности, но к которой мы относимся с большим недоверием, Плеве сознательно дал совершиться этому покушению для того, чтоб оправдать свою политику жестоких репрессий.
3. ВОЗВЫШЕНИЕ АЗЕФА
"Великое дело" Азефа, которое создало ему революционную славу, сделало из него общепризнанного вождя и окружило небывалым обаянием,- это два действительно удивительных по размаху, устройству и исполнению покушения против диктатора фон Плеве и великого князя Сергея Александровича. Понятно, почему эта слава делала Азефа в продолжение многих лет совершенно неуязвимым для всяких подозрений и обвинений, откуда бы они ни исходили.
После ареста Гершуни Азеф немедленно уехал, в мае 1903 г., в Женеву. Там он занялся изучением тех условий, при которых сызнова могла бы быть налажена революционно-террористическая деятельность партии. Он приходит к выводу о необходимости употребления новых, более могучих и действительных средств и в короткое время убеждает всех в верности своих взглядов. Уже старые террористы эпохи 1879-1880гг. пришли на основании своего богатого террористического опыта к подобному же заключению. Их аргументация была метко и ярко выражена в любимой народовольческой поговорке "мало веры в револьверы". Гершуни часто повторял эту поговорку, восхищаясь ее краткостью и силой. Но Гершуни только мечтал о новых методах борьбы...
Азеф ввел террор в более высокий фазис развития. Он разрешил вопрос о, новой динамитной основе террора. Это считалось одной из крупнейших его заслуг. Он лично занялся тщательным изучением взрывчатых веществ и руководил оборудованием лабораторий. Азеф выработал целую систему чрезвычайно важных приемов, обеспечивавших впоследствии, по мнению боевиков, успех предприятий. Эти приемы беспрекословно были приняты партией, и Азеф следил за строгим и систематическим проведением их в жизнь. Они сводились к следующим основным принципам. Боевое дело должно было быть абсолютно отделено от общепартийной среды. Отделение это заходило так далеко, что боевики не имели права пользоваться никакими явками и квартирами, полученными через общую организацию, прерывали все связи с лицами, принадлежавшими к этой организации, и не должны были даже пользоваться ее паспортами, которые изготовляли или добывались самостоятельно "боевой организацией".