Терроризм и коммунизм
Шрифт:
Прудонисты отказывались от демократии потому же, почему вообще отказывались от политической борьбы. Они стояли за экономическую организацию рабочих без вмешательства государственной власти, без революционных переворотов, – за самопомощь рабочих на основе товарного хозяйства. Поскольку они ходом вещей толкались на путь политической борьбы, они, как мелкобуржуазные идеологи, предпочитали демократию не только плутократии, но и революционной диктатуре. Что же тут общего с нами? В то время как мы отвергли демократию во имя концентрированной власти пролетариата, – прудонисты, наоборот, готовы были мириться с демократией, разбавленной федеративным началом, чтобы избегнуть революционного единовластия рабочего класса. С несравненно большим основанием Каутский мог бы нас сравнить с противниками прудонистов, бланкистами, [51] которые понимали значение революционной власти и вопрос об овладении ею не ставили суеверно в зависимость от формальных признаков демократии. Но, чтобы осмыслить сопоставление коммунистов с бланкистами, пришлось бы прибавить, что в лице рабочих и солдатских Советов мы располагали такой организацией переворота, о которой бланкисты не могли и мечтать; в лице нашей партии мы имели и имеем незаменимую организацию политического руководства с законченной программой социальной революции; наконец, могучим аппаратом хозяйственных преобразований были и остаются наши профессиональные союзы, целиком стоящие под знаменем коммунизма и поддерживающие Советскую власть. При этих условиях говорить о возрожденных большевизмом предрассудках прудонизма можно, только растеряв последние остатки теоретической добросовестности и исторического смысла.
51
Бланкисты – последователи Бланки, великого французского революционера. Л. О. Бланки (род. в 1805 г.) принял выдающееся участие во французской революции 1830 года и всю свою дальнейшую жизнь посвятил революционной борьбе, являясь постоянным участником и организатором вооруженных восстаний против буржуазного режима. В своей газете «Общество друзей народа» Бланки вел непримиримую борьбу с правительством, за что был присужден к году тюрьмы. В 1836 году Б. был вновь привлечен к процессу об изготовлении пороха и приговорен к двум годам тюремного заключения. После помилования принял деятельное участие в «Обществе времен года» по подготовке восстания; восстание было подавлено, и Бланки был присужден к смертной казни (1840 г.), которая, однако, была заменена пожизненным заключением. Революция 1848 года освободила Бланки, и он снова организует «Центральное Республиканское Общество». Вновь приговоренный за попытку организации захвата власти к 10 годам тюрьмы, Бланки пытается бежать, но неудачно; его ссылают на остров Корсика, где заключают в крепость. Амнистия 1859 года дает ему свободу. Бланки немедленно принимается за организацию тайного общества, арестовывается и осуждается на 4 года крепости. Революция 1870 года и организация Парижской Коммуны застает Бланки за активной революционной работой. Он заочно избирается членом Коммуны, но вскоре арестовывается и заключается в крепость; все попытки коммунаров получить его взамен видных версальцев не привели ни к чему. В 1872 году Бланки был присужден военным судом к ссылке. В 1879 году Бланки был выбран в палату депутатов, но выборы не были утверждены правительством. Умер Бланки в 1881 году.
Сущность бланкизма, как видно из революционной деятельности родоначальника этого течения, сводится к убеждению, что путем хорошо организованного тайного заговора и детально подготовленного вооруженного восстания можно захватить государственную власть и использовать ее для социалистического переворота. Бланкизм теоретически и практически давно превзойден марксизмом. Непонимание зависимости успешности заговора от объективных предпосылок революционного движения, непонимание значения массового рабочего движения и подготовки его в определенную сторону – основной недостаток бланкизма. Однако бланкизм понимал значение захвата государственной власти. Бланкизм оттенял значение инициативной, активной роли революционеров. Этими своими сторонами бланкизм сближается с революционным марксизмом и его современным выражением – большевизмом.
ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПЕРЕРОЖДЕНИЕ ДЕМОКРАТИИ
Слово «демократия» в политическом словаре недаром имеет двойное значение. С одной стороны, оно обозначает государственный режим, основанный на всеобщем избирательном праве и других атрибутах формального «самодержавия народа». С другой стороны, под именем демократии понимаются самые массы народные, поскольку они живут политической жизнью, причем, как в этом втором смысле, так и в первом, понятие демократии возвышается над классовыми различиями.
Эти особенности терминологии имеют свое глубокое политическое основание. Демократия, как политический строй, представляется тем более устойчивой, законченной, незыблемой, чем больше места в жизни страны занимает промежуточная, мало дифференцированная в классовом отношении масса населения, мелкая буржуазия города и деревни. Высшего своего расцвета в XIX столетии демократия достигла в Соединенных Штатах Северной Америки и в Швейцарии. По ту сторону океана государственная демократия федеративной республики опиралась на аграрную демократию фермерства. В маленькой Гельветической республике мелкая буржуазия городов и крепкое крестьянство составляли основу консервативной демократии соединенных кантонов.
Рожденное из борьбы третьего сословия против сил феодализма, демократическое государство становится уже очень скоро орудием противодействия классовым антагонизмам, развивающимся внутри буржуазного общества. Буржуазная демократия преуспевает в этом тем больше, чем шире под нею пласт мелкой буржуазии, чем больше значение последней в хозяйственной жизни страны, чем ниже, стало быть, развитие классовых противоречий. Однако, чем дальше, тем безнадежнее промежуточные классы отставали от исторического развития и тем более лишались возможности говорить от имени нации. Правда, мелкобуржуазные доктринеры (Бернштейн [52] и K°) с удовлетворением доказывали, что исчезновение мелкобуржуазных классов происходит не с такой быстротой, как это предполагалось школой Маркса. Можно, действительно, согласиться с тем, что численно мелкобуржуазные элементы города и особенно деревни все еще сохраняют чрезвычайно крупное место. Но главное содержание развития сказалось в утрате мелкой буржуазией производственного значения: та масса ценностей, какую этот класс вносит в общий доход нации, падала несравненно быстрее, чем численность мелкой буржуазии. Соответственно с этим падало ее социальное, политическое и культурное значение. Историческое развитие все более опиралось не на эти унаследованные от прошлого консервативные слои, а на полярные классы общества, т.-е. капиталистическую буржуазию и пролетариат.
52
Э. Бернштейн (р. 1850 г.) – один из старых деятелей германской социал-демократии, работавший под руководством Маркса и Энгельса. Редактор центрального органа партий в эпоху исключительного закона против социалистов.
В конце 90-ых годов выступил с книжкой «Предпосылки социализма», в которой подверг теоретической ревизии учение Маркса. С точки зрения Бернштейна учение Маркса в целом ряде пунктов оказалось научно несостоятельным. Такими пунктами Бернштейн считает учение Маркса о прогрессирующем обнищании пролетариата с развитием капитализма, о концентрации капитала вообще и, в особенности, в земледелии, о революционном восстании масс и диктатуре пролетариата. Положительная часть книжки Бернштейна сводится к утверждению, что с дальнейшим развитием капитализма классовые противоречия не обостряются, а смягчаются, положение рабочего класса путем государственных реформ все более улучшается, и происходит мирное врастание в социализм, причем орудием преобразования буржуазного общества Бернштейн объявляет парламент, в котором пролетариат должен стараться достигнуть большинства. Книжка Бернштейна, появившаяся в эпоху мирного расцвета капитализма, стала отправным пунктом целого течения в международной социал-демократии «ревизионизма» или «бернштейнианства». Против ревизионизма выступили вожди ортодоксального марксизма в то время – Каутский, Плеханов, Бебель, Р. Люксембург и др., которые в целом ряде трудов доказывали всю научную несостоятельность ревизионизма и его политическую опасность для рабочего движения.
Эволюция Бернштейна в последние три десятилетия со времени появления его первой ревизионистской книги совершалась неуклонно вправо. В своих новых книгах он доказывает, что у рабочего класса имеются общие с буржуазией интересы в вопросах таможенной и колониальной политики, сухопутных и морских вооружений. Еще задолго до империалистической войны, он «обосновал» идею отечества для рабочего класса. Само собой понятно, что во время войны он занял патриотическую позицию и проповедовал сотрудничество классов.
Чем более мелкая буржуазия теряла свое социальное значение, тем менее она оказывалась способной играть роль авторитетного третейского судьи в исторической тяжбе между трудом и капиталом. Между тем, очень значительная численность городского мещанства и особенно крестьянства продолжала находить свое непосредственное выражение в избирательной статистике парламентаризма. Формальное равенство всех граждан, как избирателей, давало при этом лишь более открытое выражение неспособности «демократического парламентаризма» разрешить основные вопросы исторического развития. «Равный» голос для пролетария, крестьянина и руководителя треста ставил формально крестьянина в положение посредника между двумя антагонистами. На деле же крестьянство, социально и культурно отсталое, политически беспомощное, давало во всех странах опору для наиболее реакционных, авантюристских, сумбурных и продажных партий, которые в последнем счете всегда поддерживали капитал против труда.
Как раз наперекор всем пророчествам Бернштейна, Зомбарта, [53] Тугана-Барановского [54] и др., живучесть промежуточных классов не смягчила, а до крайности обострила революционный кризис буржуазного общества. Если бы пролетаризация мелкой буржуазии и крестьянства происходила в химически чистом виде, то мирное завоевание пролетариатом власти через посредство демократического парламентского аппарата было бы гораздо более вероятно, чем это мы видим теперь. Как раз тот факт, за который цеплялись сторонники мелкой буржуазии, – ее живучесть, – оказался роковым даже для внешних форм политической демократии после того, как капитализм подорвал ее существо. Занимая в парламентской политике место, какое утеряла в производстве, мелкая буржуазия окончательно скомпрометировала парламентаризм, превратив его в учреждение растерянной болтовни и законодательной обструкции. Уже из этого одного вырастала для пролетариата задача овладеть аппаратом государственной власти, как таковым, независимо от мелкой буржуазии и даже против нее, – не против ее интересов, а против ее тупоумия, ее неуловимой в своих бессильных метаниях политики.
53
В. Зомбарт (р. в 1863 г.) – известный немецкий политико-эконом, автор выдающихся трудов: «Современный капитализм», «К критике политической экономики К. Маркса», «Социализм и социальное движение в XIX веке» и др. Слегка «заражен» марксизмом. Зомбарт в своих трудах оспаривал установленную Марксом тенденцию капиталистического общества, заключающуюся в прогрессирующей гибели мелкого производства. Он утверждал, что с дальнейшим развитием буржуазного общества происходит демократизация капитала и смягчаются социальные противоречия. Будучи сначала по своим взглядам буржуазным радикалом, он впоследствии эволюционировал к монархистам. Во время войны занял крайнюю патриотическую позицию.
54
Туган-Барановский – видный русский экономист. Автор ряда известных научных трудов. Назовем главные: «Русская фабрика», «Промышленные кризисы в Англии», «Основы политической экономии», «Бумажные деньги и металл» и др. В 90-ых годах Т.-Барановский был одним из выдающихся легальных марксистов и противников народничества. Когда народничество было теоретически разбито, Т.-Барановский становится открытым и ярым ревизионистом (см., в особенности, его «Теоретические основы марксизма»), поворачивает к Канту и Бем-Баверку и, в конце концов, становится идеологом либеральной буржуазии. Умер в 1918 году, будучи министром финансов одного из южных контрреволюционных правительств.
«Империализм, – писал Маркс об империи Наполеона III, – есть самая проституционная и, вместе с тем, конечная форма государственной власти, которую… достигшая своего полного развития буржуазия превратила в орудие порабощения труда капиталу». Это определение шире режима французской империи и охватывает новейший империализм, порожденный мировыми притязаниями национального капитала великих держав. В экономической области империализм предполагал окончательное падение роли мелкой буржуазии; в области политической он означал полное уничтожение демократии путем ее внутренней молекулярной переработки и всестороннего подчинения всех ее средств и учреждений своим целям. Охватив все страны, независимо от их предшествующей политической судьбы, империализм показал, что ему чужды какие бы то ни было политические предрассудки, и что он одинаково готов и способен использовать, социально переродив и подчинив себе, монархию Николая Романова или Вильгельма Гогенцоллерна, президентское самодержавие Северо-Американских Штатов и беспомощность нескольких сот маргариновых законодателей французского парламента. Последняя великая бойня – кровавая купель, в которой пытался обновиться буржуазный мир, – предъявила нам картину невиданной в истории мобилизации всех государственных форм, систем правления, политических направлений, религий и философских школ на службе империализму. Даже многие из тех педантов, которые проспали подготовительный период империалистического развития последних десятилетий и продолжали к понятиям демократии, всеобщего голосования и пр. относиться по их традиционному смыслу, стали чувствовать во время войны, что привычные понятия наполнились каким-то новым содержанием. Абсолютизм, парламентская монархия, демократия. Перед лицом империализма – а стало быть, и перед лицом идущей ему на смену революции – все государственные формы буржуазного владычества, от русского царизма и до северо-американского квази-демократического федерализма, уравнены в правах и связаны в такие комбинации, при которых они нераздельно дополняют друг друга. Империализму удалось всеми имеющимися в его распоряжении средствами, в том числе и через парламент, независимо от избирательной арифметики голосов, целиком подчинить себе в критический момент мелкую буржуазию городов и деревень и даже верхи пролетариата. Национальная идея, под знаком которой поднялось к власти третье сословие, нашла в империалистической войне свое возрождение в лозунге национальной обороны. С неожиданной яркостью вспыхнула в последний раз национальная идеология за счет классовой. Крушение империалистских иллюзий не только у побежденных, но – с некоторым запозданием – и у победителей, окончательно подкосило то, что было некогда национальной демократией, и, вместе с нею, ее главное орудие – демократический парламент. Дряблость, дрянность и беспомощность мелкой буржуазии и ее партии выступили всюду с ужасающей очевидностью. Во всех странах вопрос государственной власти стал ребром, как вопрос открытого соразмерения сил между явно или закулисно господствующей капиталистической кликой, в распоряжении которой имеются сотни тысяч дрессированного, закаленного, ни перед чем не останавливающегося офицерства, и между восстающим революционным пролетариатом – при запуганности, растерянности и прострации промежуточных классов. Жалкими пустяками являются при этих условиях речи о мирном завоевании пролетариатом власти через посредство демократического парламентаризма.
Схема политического положения в мировом масштабе совершенно ясна. Приведя обескровленные и истощенные народы на край гибели, буржуазия, и в первую голову – буржуазия-победительница, обнаружила свою полную неспособность вывести их из ужасающего положения и свою несовместимость с дальнейшим развитием человечества. Все промежуточные политические группировки, включая сюда в первую голову социал-патриотические партии, гниют заживо. Обманутый ими пролетариат с каждым днем все более поворачивается против них и укрепляется в своем революционном призвании, как единственная сила, могущая спасти народы от одичания и гибели. Однако история вовсе не обеспечила к этому моменту формального парламентского большинства за партией социальной революции. Другими словами – история не превратила нацию в дискуссионный клуб, который чинно вотирует переход к социальной революции большинством голосов. Наоборот, насильственная революция явилась необходимостью именно потому, что неотложные потребности истории оказались бессильны проложить себе дорогу через аппарат парламентской демократии. Капиталистическая буржуазия рассчитывает: «До тех пор, пока в моих руках земля, заводы, фабрики, банки, пока я владею газетами, университетами, школами, пока – и это главное – в моих руках управление армией, – до тех пор аппарат демократии, как бы вы его ни перестраивали, останется покорен моей воле. Я духовно подчиняю себе тупую, консервативную, безвольную мелкую буржуазию, как она подчинена мне материально. Я подавляю и буду подавлять ее воображение могуществом моих сооружений, моих барышей, моих планов и моих преступлений. В моменты ее недовольства и ропота я создам десятки предохранительных клапанов и громоотводов. Я вызову в нужный час к жизни оппозиционные партии, которые завтра исчезнут, но сегодня выполнят свою миссию, дав возможность мелкой буржуазии проявить свое возмущение без вреда для капитализма. Я буду держать народные массы при режиме обязательного общего обучения на границе полного невежества, не давая им подняться выше того уровня, который мои эксперты духовного рабства признают безопасным. Я буду развращать, обманывать и устрашать более привилегированные или более отсталые слои самого пролетариата. Совокупностью всех этих мер я не дам авангарду рабочего класса овладеть сознанием большинства народа, доколе необходимые орудия подчинения и устрашения останутся в моих руках».
На это революционный пролетариат отвечает: «Стало быть, первым условием спасения является изъятие из рук буржуазии орудий господства. Безнадежна мысль мирно прийти к власти при сохранении в руках буржуазии всех орудий владычества. Трижды безнадежна мысль прийти к власти на том пути, который буржуазия сама указывает и в то же время баррикадирует, – на пути парламентской демократии. Путь один: вырвать власть, отняв у буржуазии материальный аппарат господства. Независимо от поверхностного соотношения сил в парламенте, я возьму в общественное распоряжение главные силы и средства производства. Я освобожу сознание мелкобуржуазных классов от капиталистического гипноза. Я на деле покажу им, что значит социалистическое производство. Тогда даже наиболее отсталые, темные или запуганные слои народа поддержат меня, добровольно и сознательно примкнув к работе социалистического строительства».
Когда русская Советская власть разогнала Учредительное Собрание, [55] этот факт показался руководящим западно-европейским социал-демократам если не началом светопреставления, то во всяком случае грубым и произвольным разрывом со всем предшествовавшим развитием социализма. Между тем, это был только неизбежный вывод из того нового положения, какое было подготовлено империализмом и войною. Если на путь подведения теоретических и практических итогов первым вступил русский коммунизм, то это по тем же историческим причинам, по которым русский пролетариат первым оказался вынужден вступить на путь борьбы за власть.
55
Разгон Учредительного Собрания 5 – 7 января 1918 г. – По подсчетам правого эсера Святицкого в Учредительное Собрание было избрано 601 депутат: 338 (58 %) эсеров, из которых 239 принадлежало к правым, 69 – к украинским и 39 – к левым; 156 большевиков (25 %), 14 кадетов (5 %), 2 народных социалиста и 1 меньшевик (без Закавказья); остальная небольшая часть депутатов разбилась между кооператорами, национальными группами и др. Так как украинские с.-р. воздерживались от голосования, а кадеты совсем не явились, то соотношение сил на первом и единственном заседании 5 января было таково: 323 голоса контрреволюционного буржуазного блока и 195 голосов советских партий (большевиков и левых с.-р.). Этим была предрешена линия поведения У. С. Отклонив обсуждение «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», предложенной ЦИК, и декларации Свердлова, У. С. тем самым заявило о своем непризнании Октябрьской Революции и установленной ею Советской власти. Покинутое сначала большевиками, а затем и левыми эсерами, У. С. приняло закон о передаче земли народу и постановление об открытии мирных переговоров с Германией, желая этими запоздалыми мероприятиями облегчить себе борьбу с Советами. Однако положение У. С. было безнадежно, так как оно не имело под собой никакой социальной опоры в стране: организованные правыми эсерами в Петрограде и Москве демонстрации в защиту У. С. производили жалкое впечатление, так как не встретили никакой поддержки со стороны рабочих и солдат. В ночь с 6 на 7 января У. С. было распущено декретом ЦИК.
Все, что происходило после того в Европе, свидетельствует, что вывод был сделан нами правильно. Думать, что возможно восстановить демократию в ее непорочности, значит питаться жалкими реакционными утопиями.
МЕТАФИЗИКА ДЕМОКРАТИИ
Чувствуя под ногами зыбкость исторической почвы в вопросе о демократии, Каутский переходит на почву нормативной философии. Вместо исследования того, что есть, он рассуждает о том, что должно бы быть.
Принципы демократии – суверенитет народа, всеобщее и равное избирательное право, свободы – выступают у него в ореоле нравственного долженствования. Они отвлекаются от своего исторического содержания и изображаются незыблемыми и священными сами по себе. Это метафизическое грехопадение не случайно. Крайне поучительно, что и покойник Плеханов, беспощадный противник кантианства в течение лучшей поры своей деятельности, попытался под конец жизни, когда его захлестнула волна патриотизма, ухватиться за соломинку категорического императива…