Чтение онлайн

Но Млау уже его не боялась.

— Верблюд сопливый! Чтоб тебя так ударило и разорвало на части, — вперила она в него горящие ненавистью и презрением глаза. — Будь проклят тот день и час, когда меня назвали твоей невестой. Ненавижу тебя!

— Убью! — заревел Бето, бросаясь на строптивую жену разъяренным медведем и нанося ей удары, способные убить или изувечить и более крепкое существо, нежели беременная женщина. Млау пыталась защищаться, с таким же успехом могла бы защищаться перепелка от ястреба. И кто знает, чем бы все кончилось, если бы в хадзар не заглянул старый Баскаев.

— Стыдись, наш сын, ведь она — женщина, — произнес он, хмуря седые брови, и тотчас вернулся на свою жилую половину.

Слова эти словно отрезвили Бето. Он некоторое время тупо смотрел на извивающуюся у его ног жену, потом ни слова ни говоря, залез на нары и вскоре захрапел, как человек, уставший от тяжелой работы. А Млау еще долго сидела на полу, не в силах подняться от полученных побоев. Наконец и она пришла в себя, с трудом добралась до кровати, но уснуть не могла — избитое тело ныло, в животе с каждой минутой усиливались боли. Поняв, что боли эти предродовые, Млау встала с постели и, сняв с вешалки старую шубу, побрела на подламывающихся от слабости ногах из хадзара к коровьему хлеву [30] . Там, завернувшись в шубу, улеглась на солому под теплым боком жующей свою бесконечную жвачку коровы и, сдерживая рвущийся сквозь закушенные губы крик, заметалась под овчиной в муках преждевременных родов. Лежащая рядом корова протяжно вздыхала, словно сочувствуя роженице. «О лагты дзуар!» — шептала Млау в темноту пересохшими от страданий губами, — сделай так, чтоб сын мой был живой!» И «ангел мужчин» услышал ее мольбу. После одной особенно мучительной схватки она почувствовала, как облегчающе вдруг обмяк живот, и в тот же миг снизу из овчины донесся к ней резкий крик появившегося на свет живого существа. Собрав все оставшиеся силы, Млау поднялась с соломенного ложа и, завернув это существо в шубу, понесла в хадзар. Муж по–прежнему спал на нарах. Что же делать? Ребенку требуется авгадгас — повивальная бабка. Но не обращаться же после случившегося к Мишурат Бабаевой? Самое лучшее это пойти к родителям, пока на дворе ночь и ее никто не увидит на дороге с ребенком в руках. Превозмогая слабость, Млау натянула на себя бешмет и, прижав к груди шубу с запахнутым в нее новорожденным, поспешила как могла к родительскому дому.

— Клянусь богом, кому это не спится в праздничную ночь? — раздался за дверью в ответ на ее стук голос отца.

— Это я, баба, твоя дочь Млау. Пусти нас к твоему очагу, — ответила пришедшая, с трудом удерживая перед собой непосильную ношу.

— Кого это «нас»? — удивился Данел, распахивая дверь.

— Меня и моего ребенка. Мы пришли к тебе, чтобы ты приютил нас.

— Разве у тебя нет собственного дома?

Млау, сбиваясь на каждом слове, стала рассказывать отцу о случившемся.

— Довольно, покарал бы тебя бог! — прервал ее Данел. — Это ты расскажешь Барастыру, когда придешь к нему в Страну мертвых. А я уже наслушался от людей про твое распутство. Убирайся прочь с глаз моих, грязная девка.

— Отец! — взмолилась Млау.

— Я тебе больше не отец. Ты опозорила род Андиевых, изменив своему мужу и связавшись с нашим кровником, и твоя нога больше никогда не переступит порога моего дома, — с этими словами Данел захлопнул дверь. А Млау, уткнув лицо в овчину и глуша в ней рыдания, побрела прочь от неприветливого отчего дома.

В небе ярко горели взбодренные легким морозцем звезды. Под ногами поскрипывал выпавший с вечера снежок. «Кахпай! Кахпай!» [31] , — казалось, твердил он ехидно, сопровождая каждый шаг несчастной женщины. Куда же ей теперь идти? К кому обратиться за помощью в этом ставшем для нее с некоторых пор чужим хуторе? И тут она вспомнила дальнего своего родственника Чора. Вот кто не оставит ее в беде.

Старый бобыль действительно не только не отказался впустить в саклю нарушившую адат родственницу, но с первой же минуты встречи с нею проявил кипучую деятельность по созданию для нее хоть каких–нибудь удобств в своей жалкой, продуваемой всеми ветрами лачуге. Первое что он сделал, это уложил в постель вконец измученную женщину, ласково приговаривая, укрыл ее поверх дырявого одеяла такой же дырявый буркой. Потом принялся растапливать стоящую посреди сакли тоже дырявую железную печку.

— Сына сперва… ради святых… — взмолилась Млау из–под бурки, стуча зубами и дрожа всем телом от охватившего ее вдруг озноба. — Пупок перевязать…

— Сейчас, сейчас… — отвечал ей Чора, высекая кресалом искру на трут и поднося последний к торчащим из печного зева пучкам бурьяна. — У меня не семь рук, вначале тепло сделаем.

— Он может задохнуться… — не унималась мать, порываясь сбросить с себя бурку и дотянуться к завернутому в шубу своему ребенку.

— Лежи! Лежи! — прикрикнул на нее Чора, стоя на четвереньках перед печкой и раздувая занявшееся в ней пламя. — Живой он — я уже смотрел. Та–к… вот уже разгорается.

В самом деле, внутри печки затрещало и тут же загудело пламя, устремясь по ржавой, выведенной в окно трубе к ночному холоду. И сразу по хибарке заструилось во все стороны благодатное тепло.

Чора поднялся с колен, удовлетворенно потер руки, затем вытер их об полы своей изношенной черкески и только после этого решил заняться новым своим родственником. Стараясь не глядеть на него, дабы не сглазить на радость чертям в самом начале жизни, повивальный дед развернул полы шубы и приступил к действиям, за которые (подгляди их только кто–либо в окно) ему не было бы прощения от сограждан–хуторян ни на этом, ни на том свете. Прежде всего он вынул у себя на груди газырь, опрокинул его над ладонью. Из нутра газыря вывалился моточек суровых ниток и несколько рыболовных крючков. Крючки он снова высыпал в газырь, а ниткой крепко–накрепко перевязал младенцу пуповину. Затем снял со стены кинжал, поточил его обломанное на целую треть лезвие на своей шершавой, как наждак, ладони и отхватил им излишки пуповины. Проделав эту несложную операцию, новоявленный акушер достал из стоящего под нарами сундучка старую латаную рубаху, разорвал ее на две половины. Одной половиной обтер красненькое сморщенное тельце ребенка, другой — замотал его наподобие пеленки и осторожно подсунул под бурку к материнской груди:

— На, держи свою Залину.

— Сослана, благодетель наш, — поправила его Млау, кривя в благодарной улыбке почерневшие от страданий губы: тело ее продолжала сотрясать лихорадочная дрожь.

— Воллахи! — воздел руки к потолку Чора. — Неужели ты думаешь, я сделался настолько стар, что не отличу женщину от мужчины?

С этими словами он отошел от нар и, опустившись на корточки, стал наполнять печку пучками перекати–поле — ночь еще не скоро кончится, надо поддерживать тепло в сакле.

Сона совсем уже собралась идти домой, но привезли из детского дома заболевшего воспитанника, и она снова облачилась в только что снятый халат.

— Что с ним? — спросила у сопровождавшей больного воспитательницы, худой и длинной, как жердь, на которую повесили для чего–то короткую кроличью шубку, изрядно тронутую молью.

— Снегу, должно, нажрался, — ответила воспитательница низким, как у мужчины, голосом.

Сона приложила к голове мальчика ладонь, он взглянул из–под нее на склонившуюся докторшу ясными серыми глазами.

— Где у тебя болит? — склонилась еще ниже над ним докторша.

— Вот тута, — притронулся больной пальцами к своему горлу.

Сона заставила его открыть рот.

— Скажи «а–а», — оказала она ему, прижимая язык больного блестящей ложкой: горло воспалено, язык обложен. Хорошо, если это всего лишь ангина, отметила про себя не без тревоги. — Тебя как зовут? — улыбнулась как можно бодрей и ласковей.

— Андрейка, — ответно улыбнулся малыш.

— Ты останешься у нас, Андрейка, мы будем тебя лечить, — сказала докторша и тут же обратилась к дежурной сестре:

— Нюра, помести больного в изолятор.

— А что с ним? — опросила сестра.

— Боюсь, а вдруг дифтерит, — ответила Сона и, погладив больного по голове, вторично собралась идти домой, но он, глядя на нее глазами, полными слез, попросил:

— Не уходи…

И она осталась. И долго сидела у его кровати, оправляя время от времени одеяло и подавая ему пить. Глядела на его разрумянившееся от внутреннего жара личико и чувствовала в себе прилив необыкновенной нежности к этому чужому сироте–мальчишке. Вот так же горела от высокой температуры ее девочка под бессмысленные заклинания хуторской знахарки. «Это твои мертвые мстят тебе за то, что ты нарушила священный адат, выйдя замуж за человека не из нашего племени. Барастыр забирает теперь незаконнорожденного ребенка в Страну мертвых», — шипела в лицо обеспамятевшей от горя матери старая ведьма Мишурат Бабаева, вертя перед ее грудью острие ножа.