Чтение онлайн

— Это не мое.

— Не ваше, значит. Гм… — следователь нажал кнопку электрического звонка на крышке стола. Тотчас в кабинет вошел дежурный чекист.

— Принеси–ка, Олсуфьев, за номером шесть, — приказал ему следователь.

— Есть! — по–военному козырнул чекист и вышел с тем, чтобы спустя несколько минут вновь появиться с черкеской в руках.

— Тоже скажете, не ваша? — следователь взял черкеску из рук сослуживца, протянул ее через стол к Трофимову носу.

— Первый раз вижу, — процедил сквозь зубы Трофим, окончательно решив ни в чем не признаваться этому задаваке, как мысленно окрестил он бывшего приятеля. Внутри у него все окаменело от страха перед грядущим, но внешне он был спокоен, вернее, старался казаться спокойным. Будь что будет, решил он упрямо и поэтому отрицал все предъявляемые ему обвинения с угрюмой озлобленностью, без надежды на лучший исход.

В кабинет вошел начальник ОГПУ.

— Ну что? — спросил он, хмуря брови.

Следователь подхватился со стула, по привычке одернул гимнастерку.

— Да вот… — указал он подбородком на опущенную голову подследственного. — Отрицает все. Больше часу с ним бьюсь, а он — не мычит, не телится.

Начальник подошел к арестованному, вынув из кармана галифе пачку «Дюшес», предложил закурить. Тот покачал головой:

— Не балуюсь.

— Ты зря играешь в молчанку, — обратился к нему начальник, постучав мундштуком папиросы по красивой картонке, прежде чем сунуть его себе в рот. — Нам все известно, запирательства бесполезны.

Тут только Трофим узнал в вошедшем Казбекова зятя Степана Журко. Он заметно оживился, в угрюмом его взгляде засветилась надежда.

— Зачем же спрашивать, ежли все известно, — ухмыльнулся Трофим и качнул головой в сторону следователя. — Чудно: знают и спрашивают. Вот он тоже забыл, как меня зовут. «Ваша фамилия, имя, отчество», — передразнил он следователя, — как будто он меня никогда и в глаза не видел. А еще дружок называется, вместе когда–то по садам лазили…

— Это правда? — повернулся Степан к сотруднику.

Следователь криво усмехнулся, без всякой надобности потянулся к лежащему на столе пресс–папье.

— Мало ли что было в детстве, — ответил он, пожимая плечами и отводя взгляд от взгляда старшего начальника. — В детстве было одно, а нынче — другое.

— А ты сам, случайно, не в детстве бюрократом стал? — усмехнулся Журко и повернулся к подследственному. — Как тебя звать, парень?

— Трофим. Калашников, — добавил он, предваряя очередной вопрос.

— Постой, постой… — приподнял брови Степан. — Это какой же Калашников? Не Кондрата ли Калашникова из Стодеревской?

— Ага, его самого, — кивнул головой Трофим. — Мы теперь на хуторах живем.

— Эк ты вымахал, казаче. Неудивительно, что не узнал тебя старый приятель, — бросил насмешливый взгляд начальник на подчиненного. — Ну, а теперь выкладывай все начистоту: за что пырнул кинжалом человека?

— За Дорьку, — снова опустил голову Трофим.

— За какую Дорьку? — не смог сдержать удивления Степан.

— Невдашову, — махнул рукой Трофим, еще ниже опуская повинную голову. — Он ее поволок от костра в степь, ну я и вступился.

Начальник ОГПУ переглянулся со следователем.

— Какой костер? Какая степь?

Трофим пожал плечами:

— Ну этот, когда общежитию подожгли… в коммуне.

— А где твой кинжал? — спросил Степан.

— Там и остался — в брюхе Сеньки Мухина.

— Так это ты его?

— Ага, я.

— На нем, на кинжале этом, есть какая–нибудь метка?

— Не знаю. Кинжал этот папашин. Метки вроде никакой нет, только «ОСМАН» написано возле самой рукоятки.

Степан нажал кнопку на крышке стола.

— Принесите за номером «восемь», — приказал он явившемуся на зов сотруднику. Вскоре тот снова появился в дверях, держа в руке завернутый в газету кинжал.

— Твой? — показал кинжал Трофиму Степан.

— Мой, — кивнул головой Трофим, не зная, радоваться ли при виде своей вещи или огорчаться.

Степан взял со стола ножны, вложил в них кинжал.

— Как там и был, — произнес удовлетворенно и, помолчав, вновь обратился к владельцу кинжала. — Ну, а теперь — давай про мешочника. За что ты его — под колеса?

— Я его не трогал, он сам… честное слово! — Трофим привстал с табурета.

— Сиди, сиди, — притронулся к его плечу Степан. — Рассказывай по порядку. С самого начала.

И Трофим рассказал, заново переживая все перипетии той кошмарной ночи и последующих дней и ночей.

— Все? — подытожил его рассказ начальник ОГПУ, выслушав все подробности из нападения жуликов на товарный вагон. — И насчет «господа» не напутал?

— Истинный Христос! — Трофим даже перекрестился. — Так и сказал один другому: «Вот уж обрадуется господь такой прибавке».

— А ты не запомнил их?

— Нет. Темно было. Ежли б по голосу, узнал бы: такой грубый голосище.

— Ну хорошо, — Степан положил кинжал на стол следователя. — Эта штука пока полежит здесь, а ты иди.

— Куда? — насторожился арестованный.

— Домой.

— Так я, стало быть… отпускаете? — у Трофима зарозовели щеки, на лбу выступила испарина.

— Отпускаем, иди, — кивнул головой Степан. — Да не шляйся больше по лесу в одиночку.

— А их… разве не поймали?

— К сожалению, нет, ушли в буруны.

— А коммунары?

— Все живы–здоровы, — успокоил парня начальник ОГПУ. — Дорька твоя тоже. Вернешься домой, отцу поклон передай, давно мы с ним не виделись.

— Я не собираюсь на хутор возвертаться, — вздохнул Трофим.

— А куда же ты пойдешь? Опять в склеп князей Чхеидзе?

— Хочу в летчики. Да вот не знаю, где на них учатся.

— Я тоже не знаю, — пожал плечами Степан. — Наверно, в Москве. Это тебе нужно будет по линии комсомола, Афанасий, — обратился он к следователю, — отправь–ка молодца в предбанник к Беличенко. Да смотри не под конвоем.

Предбанником оказалось вовсе не то место, где раздеваются и одеваются, прежде чем зайти в баню или выйти из нее. Это была маленькая комнатка на первом этаже бывшего купеческого дома, в котором с некоторых пор разместился районный комитет Союза рабоче–крестьянской молодежи, и называлась она «Райдетбюро» — так по крайней мере значилось на дверной табличке, выполненной не очень искусным художником голубой, с запахом керосина краской. В ней стоял покрытый красным ситцем стол и несколько табуретов. Со стены бросался в глаза выполненный на таком же красном лоскуте лозунг: «Даешь чистую хату, чистую баню и ясли для детей!» За столом под лозунгом сидел заведующий райдетбюро, белоголовый под стать своей фамилии юноша в выгоревшей красноармейской гимнастерке, подпоясанной брючным ремнем; он что–то объяснял стоящим вдоль стен и сидящим на табуретах (кому досталось) беспризорникам, среди которых Трофим тотчас же увидел Мишку, Чижика и других менее знакомых обитателей фамильного склепа князей Чхеидзе. Тут же, у стола сидел участковый милиционер Змеющенко с желтыми, как прошлогодняя солома, усами на озабоченном, заметно тронутом загаром лице.