Чтение онлайн

Прошли два, три дня, а я так и не успела побеседовать ни с кем из отцов, знавшим иноков, убитых на Пасху. Кто-то пообещал рассказать, но позднее, после поста, так как очень занят. Кто-то отказался, ссылаясь на то, что уже рассказывал всё, что знал, и рассказ этот вошёл в широко известную книгу «Пасха красная» Нины Павловой.

Каждый день перед началом послушания стараюсь приложиться к мощам старцев Оптинских и поклониться убиенной братии — иеромонаху Василию, инокам Трофиму и Ферапонту. И вот сегодня, войдя в часовню Воскресения Христова, месту упокоения убиенных, попросила:

— Отцы дорогие! Простите, что дерзаю просить вас о помощи и ясно чувствую недостоинство своё, но так хочется напомнить о вас людям, почтить вашу память и ещё раз поклониться вам... Если можно, помогите, пожалуйста!

Оптинцы опытным путём знают, как скоропослушливы отец Василий, отец Трофим и отец Ферапонт, как хотят они, чтобы никто не ушёл из обители неутешенным. И дальнейшие события могут стать ещё одной страницей летописи о молитвенной помощи убиенной братии всем, кто обращается к ним с молитвой.

В этот же день я записала воспоминания о братии сразу трёх человек.

Иеромонах Роман, в то время просто Оптинский паломник, был студентом ростовского вуза. Когда он стал задумываться об иноческом пути, в храме ему посоветовали найти в Оптиной отца Ферапонта, который до монастыря также ходил в Ростове в кафедральный собор. Отец Роман вспоминает:

«Я беседовал с иноком Ферапонтом дважды. Было видно, что он очень собранный. Углублённый внутрь себя. Он деятельно занимался Иисусовой молитвой. А это сразу видно. Как видно? А сосредоточенность... Когда человек напряжённо удерживает молитву, когда он старается быть в предстоянии перед Богом, это ощущается... Отсекаешь помыслы и хранишь молчание... Внутреннее и внешнее.

Знаю людей, которые держали Иисусову молитву, в Оптиной были и сейчас, конечно, есть многие братья, которые стараются держать эту молитву, но ни у кого из них тогда не чувствовалось такой внутренней сосредоточенности, как у отца Ферапонта.

Я стремился к внутреннему деланию, искал таких людей, и он был такой. Насколько он продвинулся в молитве —одному Богу известно. Но то, что он находился в этом делании,—это да.

Великим постом я приехал в Оптину и, побеседовав с отцом Ферапонтом, спросил у него совета про себя самого. Но он не стал от себя ничего говорить, а отправил меня к старцу, отцу Илию. И старец благословил меня остаться в Оптиной на год, сказал поступать в семинарию.

Я много, долго размышлял. А после гибели братии почувствовал такой духовный подъём! Знаешь, когда за Православие страдают, это очень вдохновляет! Понимаешь? Они своей жизнью заплатили, а ты вообще ничего не сделал...

Вот—рассказал. Поделился. А сейчас, извини, нужно идти служить панихиду»

А спустя несколько минут воспоминаниями делится со мной иеросхимонах отец

Серафим (в 1993 году— иеромонах Михаил):

«Отец Василий, отец Трофим, отец Ферапонт — это люди, которые подвизались, искали Бога и созрели для вечной жизни. Отец Василий был ярким человеком, ему Г осподь даровал мощный дар проповеди, дар слова. А стихи духовные какие он писал! Молитвенник. На нём была такая благодать... Он шёл впереди всех!

Отец Ферапонт молился. Он и молчал, потому что молился. Когда молишься, не до суетных разговоров... У него в дневнике последняя запись—слова Исаака Сирина: «Молчание есть таинство будущего века». Царской силы был человек и физически и духовно. Он каждую ночь вставал и делал пятисотницу. Ночью, отрывая время у сна. Пятисотницу ночью мало кто делает... На пол телогрейку, чтобы звук заглушить от земных поклонов...

Отец Трофим всегда всем помогал. Богатырь. На траулере работал — несколько коробок тяжеленных в одной руке нёс. Он постоянно находился в доброделании. Божий человек.

Все трое убиты подло — в спину.

Многие чувствовали, что произойдёт что-то страшное. Я после пасхальной заутрени во Введенском храме шёл в скит, чтобы готовиться к средней литургии. Шёл, как обычно, дорожкой к скиту в предрассветной темноте и вдруг почувствовал ужас. Он охватил меня так сильно! Никогда в жизни я не чувствовал такого ужаса! Отец Мелхиседек делился потом, что испытывал страшное уныние.

А ещё раньше, у храма, на меня вдруг вышли трое, в кожаных куртках. Они шли прямо на меня, и у них были такие взгляды, полные злобы, что я сразу подумал: «Убийцы!» Хотя ещё ничего не знал о предстоящем убийстве. Атам снимали фильм об Оптиной. И как раз мощный луч света. И эти трое стушевались, развернулись, ушли в темноту. Я сейчас думаю, что тоже мог погибнуть. Но я был не готов тогда, и Г осподь не попустил.

А они были готовы. На них печать Божия была — Господь взял лучших из нас. Их привезли потом на машине, а они лежали, как живые, мягкие, на лицах— мир и покой. Иногда говорят: «Убили первых попавшихся...» Нет. Они были избранники Божии. Умереть за Христа—это честь, которую ещё нужно заслужить.

Всё, сейчас будет чин о панагии. Помоги Господи!»

После послушания в этот день мне нужно было на почту. Приезжаю, а в почтовом отделении огромная очередь. Душно, жарко. А тут ещё передо мной стоит пожилая женщина очень словоохотливая и начинает со мной разговаривать. Я, уставшая, отвечаю неохотно, а потом вслушиваюсь в её слова и понимаю, что эта встреча неслучайна. И рассказывает она мне о чудесной помощи убиенной братии! Вот что рассказала мне Галина Дмитриевна, жительница Козельска:

«Тяжело стоять, жарко... Ну ничего... А ты, милая, в Оптиной, небось, трудишься? Как узнала? Ну вас, оптинских, видно: молодые сейчас нечасто юбки длинные и платки носят... Я раньше в монастыре часто бывала...

Да... Сейчас вот редко езжу, а раньше часто... Почему редко? Думаешь, сколько мне лет? Не-ет. Не семьдесят. Мне восемьдесят лет! Так что уже тяжело... В ближний храм хожу. С мужем. У меня три года назад муж появился! Может, тебе это и забавным покажется: в такие годы замуж выходить... Но ты сначала послушай...

Знаешь, в жизни у меня много скорбей было. Росла с мачехой. Она меня не любила. Обижала очень. Потом замуж вышла, а муж пить начал. Тоже сильно обижал. А потом дети выросли, разъехались далеко, муж умер. И осталась я совсем одна. И была у меня такая скорбь —одиночество...

Вот как-то, три года назад, приехала в Оптину, смотрю: а там люди окружили отца Илия. Знаешь старца Илия? Я тихонько подошла. А он вдруг ко мне поворачивается: «Как поживаете, матушка?» А я смутилась и отвечаю: «Да вот старая уже, а пожить ещё хочется...» А он улыбается и спрашивает: «Двадцать лет хватит?» А мне как раз семьдесят семь исполнилось. Я и выдала: «Тогда уж, батюшка, двадцать три, чтобы как раз до ста лет дожить!» Он улыбнулся. Я унывала, а от его улыбки сразу легче на душе стало!

Пошла в часовню к убиенной братии. Смотрю: там девушка записку за крест прячет. Я у неё спрашиваю: «Что это вы делаете?» Она засмущалась, но всё же отвечает: «Вот прошу у отцов помощи... Они помогают... Господь их слышит...» И вышла из часовни.

Подумала я, подумала и тоже решила написать записку. Вслух поделилась:

— Отцы наши дорогие, любимые! Вот пока нет никого в часовне, я вам расскажу... Так мне тяжело одной, так одиноко! Помогите, пожалуйста! Знаете, жизнь несладкая была. И пролетела так быстро! Вот, может, ещё поживу, даже и лет двадцать... Только тяжело мне очень