Чтение онлайн

Все это оставляло Герману мало времени для собственного горя. Он позднее признавался Анне: «Я думаю об отце и матери – нашей настоящей матери – намного больше, чем прежде. Возможно, я не воспринимал раннюю смерть отца шесть лет назад так же остро, как воспринимаю ее сейчас». Это настроило его на то, чтобы как можно скорее покинуть дом. Герман начал думать «обо всех этих склоках и раздорах и бесконечном подметании полов, обо всем, что высасывает так много жизни и убивает, в огромном количестве, жизненную силу», как о «шаффхаузенском образе мыслей». Он писал Анне: «Никто из нас не должен даже думать о том, чтобы продолжать жить с мачехой хоть сколько-нибудь еще. У нее есть замечательные, хорошие черты, но, чтобы жить с ней, нужно слишком много молчать, а это – не для таких людей, как мы, которым нужна свобода, чтобы развиваться».

Все трое детей Ульриха и Филиппины в конце концов отправились искать счастья намного дальше от родных краев, чем их родители, и Герман стал первым, кто это сделал. «У нас с тобой есть талант жить, – писал он Анне. – Мы унаследовали его от отца… и главное, что мы должны сделать, так это сохранить его, мы обязаны. В Шаффхаузене талант такого рода полностью задавлен. Какое-то время он борется, бьется, пытаясь вырваться, но потом умирает. Но, Господи, для этого ведь и дан нам целый мир. Так что где-то наверняка есть место, где наши таланты могут быть раскрыты».

К тому времени, когда Герман писал эти строки, он уже сбежал из Шаффхаузена. Но годы, проведенные там, хоть они и были полны неурядиц, стали важным периодом в развитии Германа как мыслителя – и художника.

По стечению обстоятельств, которое выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, в школе Роршаха прозвали Клексом, Klex, что по-немецки означает «Клякса». Неужели юный «Клякса» Роршах уже был неразрывно связан с чернилами, а его судьба предсказана?

Такие прозвища имели большое значение в немецких и швейцарско-немецких студенческих братствах, в которые студенты вступали в процессе посещения шестилетнего курса элитной академической высшей школы под названием «Гимназия». Участник братства приносил клятву дружбы и верности и оставался членом общества пожизненно. Связи, приобретенные в студенческом братстве, часто становились движущей силой последующей карьеры. В Шаффхаузене существенное влияние на общественную жизнь оказывало студенческое братство «Скафузия» (римский вариант названия Шаффхаузен). Участники «Скафузии», в числе которых был и Роршах, с гордостью носили белые и голубые цвета (основным аксессуаром были береты) – в школе, в барах и просто прогуливаясь по городу. При вступлении в братство они получали новые имена, которые призваны были отражать их новую сущность.

Посвящения в братство «Скафузия» проходили в местном баре, почти в полной темноте, лишь одинокая свеча горела, водруженная на человеческий череп. Вот посвящение проходит очередной претендент – студент четвертого года обучения, шестнадцати или семнадцати лет от роду. Таких новичков называли «лисами». Держа в каждой руке по кружке с пивом, «лис» стоит на деревянном ящике, наполненном клубными принадлежностями для фехтования. Ему предстоит ответить на ряд каверзных вопросов. Именно так выглядела швейцарская «дедовщина» тех лет. В Германии для фехтования использовали настоящие клинки, что привело к появлению моды на «дуэльные шрамы», которые оставались на лицах представителей немецкой элиты на всю жизнь и свидетельствовали о принадлежности своего носителя к тому или иному уважаемому сообществу (например, Гейдельбергскому университету).

Когда претендент на членство в «Скафузии» прошел проверку, он должен принять «пивное крещение»: вылить содержимое кружек, которые держит в руках, себе на голову или залпом выпить. Он получал прозвище, которое шутливо обыгрывало внешность «лиса» или его наклонности. Поручителем Роршаха в братстве выступил «Дымоход» Мюллер, получивший такую кличку за то, что много курил. Поручителем самого «Дымохода» был «Баал» [1] – падкий на женщин сын богатых родителей.

Новое имя Германа – Клякса – означало, что он ловко обращался с ручкой и чернилами, быстро и качественно рисовал. Немецкое слово klexen (или klecksen) означает «малевать, рисовать посредственные картины». Одного из любимых художников Роршаха, Вильгельма Буша, прозвали в народе Maler Klecksel — что-то вроде художник Пачкун. Однако сам Роршах имел репутацию хорошего художника, никто не стал бы дразнить его подобным образом. Еще один новобранец по прозвищу «Клякса» в другом студенческом сообществе того же времени также был хорош в рисовании и стал впоследствии архитектором.

Так что прозвище Клякса, данное Роршаху в «Скафузии», не имело отношения к чернильным пятнам, которые он впоследствии изобрел. Однако оно вполне могло вспомниться ему десять лет спустя, когда Герман прогуливался по больничному двору, пытаясь придумать новые способы наладить контакт со своими пациентами-шизофрениками. В любом случае такое имя подходило Роршаху, ведь он был художником, обладавшим хорошим визуальным чутьем.

Роршах посещал шаффхаузенскую гимназию с 1898 по 1904-й, с года смерти матери по год кончины отца. Там было 170 студентов, четырнадцать в классе Роршаха, а сама школа имела репутацию лучшей в регионе, привлекая студентов из других областей Швейцарии и даже Италии, а также либерально мыслящих и демократически настроенных преподавателей из авторитарной Германии. Учебный план был довольно требовательным: в него входили аналитическая геометрия, сферическая тригонометрия, а также углубленные курсы качественного анализа и физики. Студенты читали в оригинале произведения Софокла, Фукидида, Тацита, Горация, Катулла, Мольера, Гюго, Гёте, Лессинга, Диккенса и переводы классиков русской литературы: Тургенева, Толстого, Достоевского, Чехова.

Роршаху учеба в школе давалась без особых усилий. В своем классе он входил в число лучших учеников по всем предметам. В дополнение к родному швейцарскому диалекту и стандартному немецкому он изучал английский, французский и латынь, а позднее самостоятельно выучил итальянский и базовый русский. В социальном плане он был не слишком общителен и на школьных танцах подпирал спиной стену. Он чаще предпочитал отдать свое приглашение кому-нибудь другому, не рискуя связываться со сложными фигурами и маневрами популярного в ту пору танца «Крепость Мунот» («Правой, левой, раз, два, три!»). Он любил работать в тихой обстановке и возмущался, когда его прерывали. Лучший школьный друг Германа, будущий юрист Вальтер Им Хоф, говорил, что «чувствовал своей обязанностью хоть как-нибудь вытащить Роршаха из его защитной оболочки». Прочие соглашались, что общение и вечеринки с выпивкой в компании одноклассников идут Герману на пользу. Герман и его более общительный брат Пауль любили устраивать веселые розыгрыши, которые Герман еще долго вспоминал с восторгом. Лишь только выпадала возможность, Роршах отправлялся погулять на природу: в горы, подышать свежим воздухом, или на озеро, искупаться голышом.

Финансовые вопросы были предметом постоянной заботы. Большинство одноклассников Роршаха происходили из богатых, а в некоторых случаях и достаточно родовитых семейств. Один богатый промышленник открыл в городе филиал часовой International Watch Company, которая сейчас известна как IWC Schaffhausen. Впоследствии он стал собственником этого бизнеса, и его дочь, Эмма Раушенбах, – будущая жена Карла Густава Юнга – была одной из богатейших наследниц во всей Швейцарии. На фоне такого соседства бедность Германа Роршаха бросалась в глаза. Один из одноклассников ошибочно думал, что мачеха Роршаха была «прачкой», которой «приходилось работать от зари до зари, чтобы мальчик мог закончить школу». Мать этого одноклассника, принадлежавшая к аристократическому роду, смотрела на Роршаха и его семью сверху вниз, как на представителей низшего класса. Еще один одноклассник как-то сказал, что Роршах выглядит как деревенский болван, «но всё же умен». Герман, однако, не допускал, чтобы обстоятельства влияли на его независимость. Он был освобожден от уплаты взносов в студенческом братстве и назначен библиотекарем группы, так что мог покупать новые книги, когда это было необходимо.

В его распоряжении был как минимум один подопытный для научных экспериментов – он сам. Прочитав, что настроение может влиять на размер человеческих зрачков, заставляя их становиться больше или меньше, юный Роршах обнаружил, что может сужать и расширять свои зрачки по желанию. В темной комнате он искал выключатель, и его зрачки становились заметно меньше, а снаружи, на ярком свету, он мог сделать их больше. В другом эксперименте по контролю сознания он попытался переложить дискомфорт, который испытывал от зубной боли, на язык музыки, трансформируя пульсирующую боль в низкие ноты, а острую – в высокие. Однажды, желая выяснить, сколько можно продержаться без пищи, продолжая при этом работать, он голодал двадцать четыре часа, при этом весь день рубил и пилил дрова. Опытным путем Роршах установил, что если бы не физический труд, он смог бы сохранить больше энергии и продержаться без еды дольше. Это происходило примерно в то время, когда его отец женился во второй раз.

Нет никакой пользы от способности по желанию расширить свои зрачки, кроме знания, что ты можешь это сделать. Такие упражнения были исследованиями: Роршах прикладывал волевые усилия к самому себе, как его отец, который, при желании, мог подавить свою шепелявость или тремор. Он проверял границы доступного, исследуя, как различные «системы» – еда и работа, боль и музыка, разум и глаза – сочетаются друг с другом и могут быть взяты под осознанный контроль. Вот еще один опыт, который, по его мнению, заставляет задуматься: