Чтение онлайн

Кончается февраль. Тает снег, вокруг лужи, грязь. Сегодня узнала очень приятную новость. Ластене получила письмо от др. Кисиной [68] из Польши. Она жива. Да, она не должна была погибнуть — спасительница стольких жизней и моей в том числе. О, Ты, идеальная женщина, я благодарю судьбу, которая хранила Тебя, ибо другую такую как Ты трудно встретить сейчас в мире. Мои последние дни в семье связаны с Тобой. Я помню как мы с папой поднимались по узкой и темной лестнице на Твой мрачный чердак. Ты первая раскрыла нам глаза. А этот последний вечер — слезы, благословение…

Нет, тогда не Ты говорила: это был глас наших праотцев. Ты умоляла меня не забывать прошлого. Ты умоляла меня остаться на веки вечные дочерью своего народа. Выполнила ли я эти заветы? О, милая Кисина, я ничего не забыла, и этот последний вечер еще долго будет мерцать в моей памяти…

Есть некоторые сведения о евреях, вывезенных в последние дни существования гетто. Будто бы мало кто погиб. Мамочка пять месяцев тому назад была еще жива в Штудхоффском лагере смерти. Очень, очень рада. О папе нет никаких известий, но терпение. Сегодня один из последних мученических дней. Заразились чесоткой и уже третий день смазываемся вонючими лекарствами. Фи, мерзко! Но сегодня последний сеанс. Занимаюсь много. Перед глазами весенние радости и горечь экзаменов. Броню [69] переводят в Вильнюс. Кажется, что начинается второй этап зимы. Давно не получаю писем и сама не пишу.

Кончается зима. Теплое весеннее солнце согревает мои старые кости. Вчера получила письмо от Виктора. Он возле Кенигсберга. Я готовлюсь вскоре переселиться на Видуно аллею. Провожу последние дни в городе. Остальное без перемен.

И опять наступила Пасха. Этот радостный для всех христиан праздник, когда Христос воскрес из мертвых. И я воскресла. Увы! Уже вторая Пасха без близких, без дома. Через семь дней исполнится годовщина грустного или, быть может, радостного дня, когда я покинула гетто. Я будто и сейчас вижу это яркое весеннее утро, когда красное, круглое, словно огненный шар, солнце купалось в прозрачной воде Нериса. Мы плыли в лодке. На груди красовалась желтая шестиконечная звезда, а на душе было тревожно. На моих плечах лежала ответственность за жизнь множества людей. «А что если схватят?» — преследовала назойливая мысль. Гестапо, смерть мученика ждет не только меня, но еще многих людей из бригады, родителей, «комитетчиков». Я рисковала. Лодочка ударилась о берег и потом что-то произошло… я будто ничего не чувствовала. Очнувшись, ощутила себя шагающей по ул. Ионавос. Бригада, немцы, гетто — все осталось позади и медленно погружалось в прошлое. На моей груди больше не было желтой звезды. Я была свободна. Обернись, посмотри в окно и ты снова увидишь маленькую улочку, вливающуюся в широкую ул. Донелайчё. Ты верни этот прошедший год и снова увидишь девочку в красном пальто, в черных резиновых сапогах идущую по улочке. Это было 7 апреля 44-ого года, ранним весенним утром. Где-то кукарекали петухи, лаяла собака, а кругом было тихо, тихо. Люди еще спали. Девочка шла, возвращалась, снова шла и возвращалась снова. Нерешительно она ходила вокруг. В крайнем доме заскрипела калитка, в каком-то окне поднялась занавеска, задрожало открываемое окно, а потом высунулась голова и стала петь оду этому прекрасному весеннему утру. Девочка созерцала, что творилось вокруг. И, наконец, решилась идти. Неуверенными шагами, неспособная унять дрожь в коленках, она шла по узкому тротуару. Дошла. Открыла калитку и стала подниматься по лестнице. Где-то играло радио. Сердце трепетало от нежных, приятных звуков музыки. Девочка постучалась в приоткрытую дверь.

Услышав «пожалуйста» — несмело шмыгнула во внутрь квартиры.

— А, это ты, — сказал голос и она очутилась в объятиях госпожи Ластене.

Все кануло в прошлое. Прошел год полный беспокойства, мечтаний, грусти, чаяний — ничего не осталось от прошлого. Все кануло в лету. Только длинный темный путь будет светиться красным огнем подобным тому апрельскому солнцу. Путь в неясное будущее, с которым связаны самые лучшие надежды, мечты молодости, энергия и труд. Вперед с надеждой в светлое завтра!

Вот уже и Пасха миновала. Нажралась, как свинья больше ничего. Ну, и пирогов было… за весь год столько не ела. Замечательный праздник!

Завтра опять в гимназию. Кончились каникулы, начинаются будни. Сегодня еще схожу к Вере отведать торта. А потом можно будет снова погрузиться в будни. Броне сейчас ко мне очень добра и я люблю ее. Она стала очень заботливой. Вчера я немного болела, но это ведь ерунда, не вылезаю из вечного насморка.

Предвижу скорую смерть. Я умру от чахотки, зачатки которой давно укоренились во мне. Не удивляюсь. Я отчетливо представляю себе продырявленные проколотые и прогнившие мои легкие. Смерть была бы избавлением. Лежи и отдыхай, так надоело все. Ну, пока, будьте здоровы милые страницы, до следующей Пасхи. Правда, вчера и у нас были гости — праздновали Пасху. А все-таки из всех матушек я выбрала себе Онутю и Броню. Они мне сейчас самые милые. Вера последнее время стала нервная, и я избегаю ее. А как только появилась Ластене, я сразу улетучилась. Вся ее доброта куда-то исчезла. Я никого ни в чем не упрекаю. Я глубоко благодарна всем за все. Но ведь и у меня есть душа и сердце. Увы! Ах, эта ненасытная душа все куда-то стремится.

Приобрела новую обувь, чувствую себя немного счастливее. Трагедия назревает. Сердце страдает, душа кровоточит. И что с того? Тяжко. Неизвестно в чьих руках находится дом. Хочу ли я любви, способна ли я любить? Может, и хотела бы полюбить, но я не умею. А кому нужна моя любовь? Тьфу, какой дурной ребенок. Ты совсем стала капризной. Ты сыта, одета, тебе тепло, ты учишься так чего же тебе еще надо? Ах, неблагодарный человек, какой-то любовью бредит. Осознай раз и навсегда — любви нет и незачем ее искать. И так не каждый сирота имеет то, что имеешь ты. Я благодарна, тысячу раз благодарна, но не могу обуздать свою душу. Вот, хотела бы подойти к Броне, обнять, поцеловать, сказать нежное словечко, но что ей с этого? Лизание жидовки, совершенно чужой. Так вот, заметь себе, любви нет есть только привязанности, и если появляется глупое желание лизаться, надо суметь обуздать свое сердце. Но что с тобой, дитя — ты ревешь? Лицо стало хмурым, а из глаз уже катятся крупные слезы. Сколько же тебе лет? Шестнадцать. Нашла время плакать.

Захотелось дитятке к матери, и начала детка реветь. Это уже никуда не годится. Ша! Надо же немного взять себя в руки. Ах, исчезли, исчезли дни моего счастливого детства, канули в вечность. Рудика застрелили, мама с папой погибли, Виктор погибнет на фронте, и в эпилоге Тамара одна… победительница. И что с того? Кому нужна такая жизнь? Пусть я нечуткая, злая, нервная, ужасно плохая, но любовь! Я хочу любить и… Нет, больше ничего не скажу, это будет грех. Глупая, чуткая душа. Одна только Кайрене [70] оживляет ее сердечным поцелуем. Да, но ведь я одна из тех жидовок… Так вот, следи за своим языком и заткни свой рот на более длительное время, чтобы ни одно слово больше не вырвалось. Ну, доброй ночи, уже двенадцать — самое время духов…

Проходит олимпиада между восьмью братскими городами. Мне еще не довелось сходить. Вчера была на далекой экскурсии — в нескольких км за Марвой.

Вспомнились старые времена: мерещились поля с растущей морковью, фигуры полющих женщин, вооруженный конвоир. О если бы я год тому назад знала, что буду здесь гулять — разинула бы рот от удивления. Только что пришла со стадиона Валя и рассказывает, что Каунас побеждает. Но, правда, вы еще не знаете кто такая Валя. Коротко: это студентка, а подробнее можно было бы многое о ней сказать. Но, простите, может быть в другой раз. Передо мной лежит куча книг, надо учиться, а я так ленюсь… Но экзамены не ждут, с каждым днем они приближаются. А в этом году ведь 11 экзаменов за четвертый класс, а сколько еще за пятый? Болит зуб. В городе продают мороженое, и я совсем одурела — купила три порции. Это все перед близким концом. По ночам я очень потею… Правда, чуть не забыла о крупной политической новости: кажется, позавчера умер Рузвельт. Это, наверное, будет иметь политическое значение. Берлин окружают. Так красиво смотреть по карте на продвижение флажков зеленых — англичане, красных — русские. Вчера уже были в 60 км от Берлина. Все складывается так, как предвидел папа. Только его, бедного, уже нет… Все говорят, что война вот-вот кончится. Может, даже до Первого мая. Что же будет дальше? Огненный вопросительный знак сдержанных слез, беспокойства, чаяния и мук сковал землю Литвы. И все этот извечный вопрос — а что дальше? И что же дальше, что будет в эпилоге? Смерть для них и смерть для нас. Да, мои братья и сестры — так это будет. Не имейте на этот счет никаких иллюзий.

Кончились соревнования. Каунас занял второе место. И то хлеб. Русские вошли в Берлин, англичане — в Гамбург. Месть идет, конец приближается. Подождите еще десять минут. Послезавтра начинается конференция в Сан-Франциско. С интересом слежу за событиями. Так ничего.

Большой праздник. В городе развеваются флаги. Даже и халу выдали по такому торжественному случаю. Берлин капитулировал. Муссолини убили. Гитлер умер. Конференция в Сан-Франциско началась. Вот и все новости. Больше ничего нового.

Вчера капитулировала Германия. Война окончена. Берлин подписал безоговорочную капитуляцию. Всю ночь стреляли из орудий и автоматов. Сегодня объявили нерабочий день. В Каунасе развеваются красные флаги, флаги радости и мира. Наконец-то мерзкий фашизм разгромлен и с запада не угрожает жестокая смерть. Дальнейшее положение выяснит конф. в Сан-Франциско. Остается вопрос, как будет выглядеть послевоенная Европа? Какой будет строй? Так радостно, что главный враг, причинивший мне лично и другим столько страданий и боли, наконец, разгромлен. Это высокомерие с которым они обращались с другими народами… Этот высокомерный немец, который кричал: «Deutschland, Deutschland uber alles» [71] — должен теперь подчиниться восточному диктату. И когда после подписания мирного договора в зале холодно прозвучали слова: «Немецкая делегация может удалиться», усмиренные «властелины» покинули зал. Так пало величие высокомерной нации, взявший за основу учение Ницше.

Ах, милый Ницше, хорошо, что ты не видишь падение своей любимой Германии, хорошо, что ты не видишь безумности своей теории. Нет, мир не предназначен только для сильных. И пусть они не пытаются убивать и устранять со своего пути слабых, ибо дождутся такой же судьбы, как Великая Германия. Мир предназначен для одной нации, которую составляет все человечество. Нет рас, нет наций, есть только люди. Мир предназначен для их братского сосуществования. И кто попытается сопротивляться этому — падет. Хватит места на земле и сильным, и слабым. Ты отвергал это, Адольф, и допустил ошибку которая привела к такому печальному концу. Даже фанатичная вера в победу ничем вам не помогла, ничто уже не могло вас спасти. Вы потерпели крах. Как не поднялся из развалин могучий и гордый Рим, так уже не поднимет над народами мира своей золотом расписанной головы Берлин. Вы пали. Великая мощь Германии сгорела навеки. Да здравствует мир! Слава героям, водрузившим флаги над башнями Берлина!