Чтение онлайн

Понятно поэтому, что наместник, который был невольной причиной замедленного возвращения Зыкова, был весьма озабочен судьбой этого отряда и поэтому одобрил его отозвание назад. Этим же объясняется телеграмма из Петербурга от 10-го мая на имя наместника и Куропаткина, в которой выражено опасение, «как бы слабый отряд генерала Зыкова, удалённый на 150 километров, не подвергся не только участи отряда ген. Засулича, но, быть может, полному уничтожению».

Непонятно, однако, что обе эти инстанции, т. е. наместник и петербургские власти, которые так поощряли Куропаткина в нерешительности и медлительности его действий, несколько позже, как сейчас увидим, требовали от него наступательных действий при гораздо менее благоприятной обстановке. В телеграмме из Петербурга на имя наместника от 10-го мая, между прочим, указывалось, что удержание Инкоу не является необходимым, и требовалось большее сосредоточение рассеянной армии, причём выражалась надежда, что численности войск будет тогда достаточно, чтобы «встретить не только одну, но даже две японские армии». Высказав такую уверенность, петербургские власти сами тотчас же испугались такой решительности своих требований и, опасаясь также со своей стороны принять на себя ответственность, сейчас же прибавляют в телеграмме, что «если, при всём том, численность войск была бы недостаточной, то, в крайнем случае, можно отступить далее, до Сунгари»…

Также и наместник, незадолго до получения им телеграммы Государя, сделал некоторые уступки взглядам Куропаткина. Во время своей поездки из Порт-Артура[ 3 7] он имел совещание с Куропаткиным на вокзале в Ляояне, и в результате этого свидания было принято решение, из которого видно, что наместник, ввиду недостаточных сил Манчжурской армии, отказался от требовании оказать Порт-Артуру активную поддержку и признал излишней упорную оборону горных позиций между Ялу и железной дорогой. Эту последнюю адмирал Алексеев допускал лишь для выигрыша времени с целью сосредоточить большую часть сил у Ляояна и здесь оказать неприятелю решительное сопротивление «в случае, если не будет большой разницы в силах»[ 3 8]. Здесь обнаруживается, что и наместнику недоставало твёрдой воли, чтобы настоять на исполнении раз принятого им решения: к»к только он встретился с небольшими затруднениями в виде возражений со стороны Куропаткина, он сейчас же сдал и согласился на уступки, а как только адмирал Алексеев очутился в Мукдене один за зелёным столом и не слыша возражений со стороны Куропаткина, он, как сейчас увидим, снова начинает настаивать на необходимости оказать Порт-Артуру активную поддержку.

Словом, в общем выводе, благодаря нерешительности русских полководцев, японцы совершенно беспрепятственно — можно сказать даже чуть ли не приветствуемые дружественно — мирно высаживаются в бухте Янтува в то время, как ген. Фок в Кинчжоу наблюдал эту высадку в полной бездеятельности, а 1-й Сибирский корпус по приказанию Куропаткина сосредотачивался в районе Хайчен-Ташичао. 14-го мая японцы заняли железнодорожную станцию Порт-Адамс и, таким образом, совершенно отрезали Порт-Артур с сухопутной стороны. После того, как к середине мая высадились 3 японских дивизии (3-я, 1-я и 4-я) и 1-я отдельная артиллерийская бригада, во второй половине мая последовала высадка 2-го эшелона 2-й армии -5-я и 11-я пехотные дивизии и 1-я кавалерийская бригада. Кроме того, между 19-м и 23-м мая последовала высадка 10-й пехотной японской дивизии.

Таким образом, первоначальное превосходство сил на стороне русской армии, благодаря полнейшей пассивности её вождей, обратилось решительно в сторону японцев, потому что в то время, когда японцы успели усилиться 6-ю пехотными дивизиями и отдельной артиллерийской и кавалерийской бригадами, на стороне русских последовал незначительный прирост сил ввиду того, что перевозка войск н течение мая совершенно остановилась и к началу июня успели подвезти только 4-й Сибирский корпус (2-я и 3-я Сибирские пехотные дивизии) под начальством генерал-лейтенанта Зарубаева и Сибирскую казачью дивизию генерал-лейтенанта Симонова. Кроме того, 9 1/2 батальонов 1-й Сибирской пехотной дивизии были перевезены в Ляоян и Мукден. Что касается числа тактических единиц, то на стороне русских войск всё ещё было превосходство в силах, около 35 батальонов и 60 сотен; но в отношении числа орудий решительный перевес был, во всяком случае, на стороне японцев.

Вот в это-то время, в начале июня 1904 года — единственное время за всё продолжение войны, когда превосходство сил было не на стороне русских, — ген. Куропаткина против его воли принуждали к наступательным действиям…

Едва только наместник прибыл в Мукден, как он скоро возвратился к своей первоначальной точке зрения, выраженной им ещё в начале войны, относительно ведения операций и в письмах и телеграммах стал требовать от командующего армией проявления большей инициативы и решительности в действиях, на что, как мы видели выше, у него не хватило твёрдости воли настоять при личном свидании с Куропаткиным. Уже 11-го мая, т.е. только 5 дней спустя после своего свидания с Куропаткиным в Ляояне, где он выказал себя отчасти склонным ко взглядам командующего армией, он в длинном письме к Куропаткину старается доказать ему, что положение на театре войны, вообще, нельзя признать затруднительным, и обращает его внимание на последствия, которые вызвало бы отступление русской армии от Ляояна — именно «окончательную потерю престижа на Дальнем Востоке, потерю Порт-Артура, вероятную гибель флота и т. д.». Поэтому адмирал Алексеев в заключение своего письма выражает уверенность, что «славные войска Манчжурской армии сумеют оказать решительное сопротивление противнику при его выходе из гор в равнину, а после прибытия подкреплений из Европейской России перейдут тотчас же в победоносное наступление».

Пока, в данное время, со стороны наместника не выражалось никаких опасений за участь Порт-Артура, напротив, адмирал Алексеев выражает уверенность, что крепость на долгое время, наверное, прикуёт к себе сильную японскую армию. Но как только командующий армией в своих ответных письмах указал на «возможность отступления до Телина и даже далее, обусловливая это отступление необходимостью «исполнить волю Государя, указавшего на сосредоточение армии как на ближайшую задачу», то наместник снова поднял вопрос о необходимости оказать поддержку Порт-Артуру, указав при этом, что Государь Император сам в своей телеграмме от 10-го мая затронул вопрос об опасном положении крепости, которая едва в состоянии будет продержаться 2-3 месяца, но что отступление от Ляояна отдалит выручку Порт-Артура на несколько месяцев.

Трудно было, строго говоря, в присланной из Петербурга телеграмме усмотреть возбуждение вопроса о выручке Порт-Артура[ 3 9], но адмирал Алексеев воспользовался определённостью этой телеграммы, чтобы истолковать её в желательном для себя смысле. Находясь в Порт-Артуре, он, ввиду надвигающейся опасности и нерешительности в командовании войсками на театре войны, вынес впечатление, что как крепость, так и флот будут не в состоянии оказать продолжительное сопротивление атакам неприятеля, поэтому он считал необходимым скорейшую их выручку посредством наступления полевой армии. Во время своего личного свидания с Куропаткиным ему не удалось настоять на осуществлении своих взглядов, потому что командующий армией мог с полным правом возразить ему, что он, наместник, совершенно меняет свой взгляд относительно обороноспособности Порт-Артура, поэтому он сам должен нести ответственность за последствия такого оборота дела, если снабжение крепости, на котором Куропаткин упорно настаивал ещё в начале войны, окажется теперь недостаточным, чтобы оказать неприятелю продолжительное сопротивление. Вот почему наместник начал действовать за спиной петербургских властей и в своих настояниях перед Куропаткиным о необходимости идти на выручку Порт-Артура прикрывался волей Государя.

Снова обозначилось противоречие во взглядах наместника и командующего армией, которое обострялось всё более и более. Нет сомнения, что неясность отношения между адмиралом Алексеевым и генералом Куропаткиным значительно затрудняла для последнего командование войсками. Ответственность за ведение операций лежала на командующем армией; между тем, в телеграмме из Петербурга наместнику Алексееву снова подтверждалось, что ему предоставляется полная свобода в направлении военных действий.

Сколько-нибудь самостоятельный полководец на месте Куропаткина, так или иначе, покончил бы с таким положением. Но Куропаткин, точно также, как и Алексеев, в своих телеграфных сношениях с Петербургом старался склонить в пользу своих взглядов руководящие круги Петербурга. Со своей стороны петербургские власти, несомненно, вредили успеху дела тем, что вмешивались в разногласия Куропаткина и Алексеева, вместо того, чтобы возложить всю ответственность на одного из них. Ещё хуже было то, что неопределённость решений, исходивших из Петербурга, давала возможность и Куропаткину и Алексееву понимать всё по-своему, а это ещё больше увеличивало трения между ними.

Как ни симпатичными представляются настояния Алексеева и его требования о переходе к активным действиям, нельзя не обратить внимание на то, что эти настояния исходили не из оснований стратегической обстановки, не ввиду необходимости, вообще, захватить инициативу в свои руки, чтобы предписывать свою волю противнику, а обусловливались, как это упомянуто было выше, заботой наместника об участи Порт-Артура.

Между тем, адмирал Алексеев перед началом войны, как это доказывает Куропаткин в своем отчёте, утверждал, что Порт-Артурская крепость так сильна, что для обороны её достаточно будет одной дивизии-теперь же, когда крепость даже ещё не осаждена неприятелем, требует её скорейшей выручки.

Достойно внимания, как крепость Порт-Артур с самого начала войны уже стеснила деятельность армии. Удивительно, что Куропаткина гораздо меньше упрекают в том, что он придерживался такого пассивного образа действий, что он предоставил японцам захватить в свои руки инициативу, чем за то, что он с самого начала войны не принял мер к освобождению Порт-Артура.

Такое положение является безусловно неверным. Всякая крепость имеет всегда задачей облегчить действие полевой армии и служить ей поддержкой. Такую же задачу, без сомнения, могла бы выполнить и крепость Порт-Артур, приковывая к себе значительные силы японцев и угрожая в то же время тылу другой части наступающей японской армии. Но какая же цена крепости, которая с первого же шага взывает к помощи полевой армии и связывает все её операции?!

Если ген. Куропаткин считал невозможным перейти к наступательным действиям и по тем или иным причинам не ожидал от них успеха, то выручка Порт-Артура, осада которого должна была быть предусмотрена до войны, никоим образом не должна была служить причиной отказа от раз принятого плана.

Но если забота в данное время о Порт-Артуре не должна была изменить решения командующего армией, то настояние наместника о движении на выручку крепости представляло бы собою незабвенную заслугу с его стороны, если бы только он тотчас же по своем отъезде из Порт-Артура настоял на энергичном и быстром наступлении на юг всеми силами, потому что в то время этого требовала стратегическая обстановка. Нельзя было терять ни одного дня, потому что с каждым днём возрастали силы высадившихся японцев.