Чтение онлайн

— И желаете вы… меня? — дрогнув голосом, подавленно спросила она. — Как это глупо с вашей стороны!

— Так и есть, — кротко склонил голову он.

Пруденс несколько мгновений разглядывала его, как неведомую и даже опасную зверушку в цирке: с недоверием, подозрительностью и любопытством, а потом медленно кивнула, признавая положение дел и снова начиная розоветь, и Рауль поймал давешнее ощущение, что вот он, тот самый момент, когда за поцелуй можно получить по морде, но можно и нет.

Будто порыв ветра качнул его к Пруденс, и без того очень близкой, он еще успел поймать всполох панического волнения в ее глазах, прежде чем зажмуриться и в окружившей его спасительной темноте безошибочно коснуться ее мягких губ.

Она не оттолкнула его. Не очень настойчиво, по крайней мере. Рауль ощутил, как ее рука на мгновение уперлась ему в грудь — слабая попытка отгородиться — а потом просто стиснула лацкан. Губы Пруденс оставались неподвижными, словно она окаменела от неожиданности, как валун под ними. Все еще зажмурившись, он боялся пошевелиться или вздохнуть, чтобы этот хрупкий миг не рассыпался прахом, а Пруденс не опомнилась.

И — о, чудо! — почувствовал ответное движение. Неуверенно, почти совсем незаметно, эта женщина, все еще объятая сомнениями, чуть подалась ему навстречу.

И тогда Рауль поцеловал ее уже чувственнее, не прижимая и не требуя, а удерживая хрупкость прикосновения. Еще не пламя страсти, сметающее все на своем пути, а робкое рассветное тепло, юное, нежное и оглушительное.

В груди медленно нарастало нечто большее, чем обычное торжество, это был полет, но только не вверх, а вниз. В бездну, где уже утонули титулы и чудовищное прошлое, теперь ухнуло и какое-никакое, а будущее.

Реальность лишала опоры под ногами: Пруденс и ее едва уловимое движение не от него, а к нему, были крахом всех надежд — их обоих. Он целовал не только губы, но еще упрямство и язвительность, мучившее его трезвомыслие, наконец пошатнувшееся. И ее защитная колючесть таяла под напором чего-то очень простого и очень страшного.

Рауль отодвинулся первым, опасаясь, что его дерзость перейдет все границы. А Пруденс так и осталась недвижимой, ее широко распахнутые глаза смотрели на него со смятением и немым вопросом.

Не смея нарушить молчание, он только обреченно считал удары сердца — быстрые и тяжелые. Ждал. Пощечины, очередного презрительного фырканья, бегства, чего угодно.

Но Пруденс не двинулась с места. Она осторожно поднесла пальцы к своим губам, коснулась их ошеломленно самыми кончиками, дико взглянула на другую руку, все еще сжимавшую его кафтан, а потом мотнула головой, будто отряхиваясь после купания.

— Экое распутство в несусветную рань, — не выпуская Рауля из захвата своей ладони, удрученно проговорила она и зачем-то задрала лицо к солнцу, словно желая убедиться, что оно по-прежнему ярко светит, и призывая его в свидетели графского коварства.

— Помилуйте, Пруденс, — вырвалось у него искреннее, — это был самый целомудренный поцелуй в моей жизни.

Она покосилась на него с осуждением.

— И с чего это вы вдруг церемонии решили развести?..

Он засмеялся, громко и с облегчением, а потом его сердце совершило кульбит и зависло верхом вниз, потому что ладонь на лацкане потянула Рауля к себе, вовлекая в новый поцелуй.

Он пах полынью и соленой горечью маслин, звучал прерывистым тяжелым дыханием и совсем уж далеким пением птиц, ощущался плотностью корсета на ее талии и мягких волос под ладонью, он был настолько земным, настоящим, необратимым, влажным и теплым, что время потеряло всякий смысл.

— Пруденс, — прошептал Рауль, прижимая ее к себе, кутая в свои объятия, как в ту самую шаль, которая когда-то согревала его, — моя прекрасная Пруденс. Что бы я делал здесь без вас — наверное, действительно бы спятил.

— Как по мне, вы совершенно точно спятили, — ворчливо отозвалась она, позволив им обоим довольно долгое, крепкое и спасительное объятие. А потом решительно вырвалась, встала, отряхивая крошки с юбок.

Пруденс словно заново обрастала броней, пряча недавнюю трепетность. Эту крепость несколькими поцелуями не взять, снова убедился Рауль, осада предстоит долгая и изнурительная.

— Вы куда-то спешите? — огорченно уточнил он. Ему было невероятно хорошо на этом валуне и совершенно не хотелось его покидать.

— Достаточно глупостей на сегодня, — строго сказала Пруденс, обернулась к махине замка наверху, потом к маслянистому блеску болота внизу. И призналась негромко: — Меня вот какая мысль тревожит, ваша светлость. Если все здесь зависит от крови Флери, то что будет, если мы капнем ее в болото?

— Зачем? — оторопел Рауль. Он так хорошо забыл о всех пугающих загадках замка, а эта безжалостная женщина снова о них талдычит!

— Потому что Кристин блуждала по болотам, написал Люка, но не разговаривала с ним. Что же, со своим потомком эта дама наверняка станет посговорчивее.

Как оказалось совсем скоро, вот что стало самой большой глупостью, а вовсе не невинные поцелуи под открытым небом.

Маргарет быстро шагала к болотам, даже не оглядываясь на Рауля позади себя. Уж лучше бешеные кувшинки, чем чрезмерное замешательство, смущавшее ее едва не до слез. Это все разговоры о монастыре виноваты, а не ее постыдная слабость!

Невозможно было представить себе графа Флери, с его ресницами и локонами, с его изяществом и красотой, заточенного в безрадостной келье. Это стало бы преступлением против всего прекрасного в этом мире, и она ни за что не допустит, чтобы такое преступление свершилось.

Рауль создан для того, чтобы порхать по салонам, купаться в роскоши и не заботиться ни о чем другом, кроме роскоши своих жилетов. И Маргарет не даст ему оступиться по дороге к хорошей, приятной жизни. Понятно, что служба у Лафона не подходит этому человеку, он будет там совершенно несчастлив, но для начала сойдет. А там она подберет для него что-то получше, дайте только время, чтобы оглядеться и примериться.

Но сначала ей нужно постараться вернуть себе хладнокровие. Невозможно так распускаться из-за… разных неприличностей. Как банально, как мелко… как невозможно! Глубокая досада на саму себя вила гнездо где-то в животе: Маргарет, Маргарет, посмотри, как ты распустилась. Поддалась минутной слабости, как глупая горничная, и с кем! С вчерашним женихом Пеппы! Для женщины твоих лет и положения это совершенно недопустимая оплошность.

Жгучий стыд щипал ее щеки: не столько из-за поцелуев, сколько из-за предательского тепла, разлившегося по всему телу. Впрочем, из-за поцелуев тоже — что это было? Как это было! На несколько долгих минут ей даже показалось, будто в грудь ударило ядро от пушки — втихую, без гула и дыма, но так же разрушительно. Рухнула сама суть Маргарет Ортанс Пруденс Робинсон — женщины, которую в последний раз обнимали в далеком детстве, когда еще мама была жива. И сейчас она все еще была оглушена и частично ослеплена, двигаясь механически, как покойная Глэдис Дюран.