Чтение онлайн

Она с раздражением оглядела стены комнаты:

– Весь этот дом, жизнь, которую здесь ведут, слова, которые произносят, все эти мелкие каждодневные заботы... В ваше время тоже было так?

– С той разницей, что мой-то отец – ты его знала, – воспитывал нас гораздо строже и мы не имели права разговаривать за едой, покидать столовую без разрешения, выходить на улицу без сопровождения прислуги. Он запрещал возражать ему и опаздывать хоть на минуту к столу. Если бы я спустилась к завтраку в тапочках и халате, то, думаю, мне могли бы надавать оплеух, но мне и в голову не могла прийти мысль попробовать. В семь тридцать утра я должна была прибрать комнату, застелить постель и быть готовой.

– Вы ушли из дома... – сказала Мад совсем тихо, робко, но так, словно это объясняло все.

– В двадцать один год.

– А до этого?

– Ждала.

– Вы никогда не позволяли себе такого, как я, до ухода?

– Нет.

– Совсем-совсем?

– Совсем-совсем.

– Почему?

– Не знаю, Мад.

– У вас не было случая?

– Такие случаи есть всегда.

– Из-за религиозности?

– В шестнадцать лет я не думала о религии.

– Из-за...

– Да. Ты недавно уже употребила это слово. Из-за чистоты. Из-за мысли, что во мне есть чистота. Еще, может быть, потому, что я знала, что мой отец занимается этим с каждой горничной: однажды, неожиданно войдя в погреб, я застала его врасплох.

– Мой отец таким не был. Я не верю в это. Это, должно быть, ужасно.

– Да. Мне было только тринадцать лет, и на меня это произвело огромное впечатление.

И Жанна добавила с улыбкой:

– Помню, я поклялась себе, что никогда не позволю сделать это с собой ни одному мужчине. Потом-то я поняла, что это может быть прекрасным, если...

– ...если любишь, – с горечью закончила Мад. – А я никогда не любила. Не знаю даже, было ли у меня хоть когда-нибудь желание. Во всяком случае, я на это уже не способна. Мужчины вызывают у меня отвращение, и несколько раз, когда я была с ними, мне ужасно хотелось отомстить за себя. Нет-нет, я вовсе не собираюсь мстить. Просто я ищу себе оправдание. Не нужно было начинать, понимаете? А я начала, чтобы быть, как все.

Но это еще не все. Я хотела этого больше, чем другие. Я всегда стремилась делать больше и лучше, чем другие. В школе, вплоть до предпоследнего года, я была первой в классе. А в тот год судьба распорядилась так, что я была только второй, и в следующем, последнем году я и не пыталась заниматься и нарочно оказалась среди отстающих.

– Я знаю. Я всегда была первой.

– До самого конца?

– Из тщеславия, вероятно. Я бы сказала, из гордости.

– Это из тщеславия вы ждали до двадцати одного года?

– Вероятно.

– Ну так вот, а я по этим же соображениям начала с пятнадцати лет! Забавно говорить об этом с тетей. Никогда не думала, что такое возможно. Вчера вечером, когда мы шли до конца улицы, я кое-что поняла. Я чуть было не бросилась вам в объятия сразу же, как мы вернулись, но мне показалось, что вам этого не хотелось.

– Ты не ошиблась.

– Почему?

– Да потому, что ты была вся на нервах и тебе требовалось успокоиться. И сейчас, впрочем, будет разумнее, если ты спустишься в столовую что-нибудь съесть, а затем вернешься сюда. Ты ведь еще не пила кофе, верно?

– Я не хочу.

– Ты сразу поднимешься снова.

– Это будет уже совсем не то.

– В таком случае пойди в конец коридора и крикни Дезире, чтобы она принесла мне чашку молока и какуюнибудь тартинку. Или ты предпочитаешь рогалики? Они тоже есть.

– Вы думаете, я могу так сделать?

– Да.

– Я скажу, что это для вас?

– Да.

– Но я не могу кричать ей через весь дом.

– Ничего, раз это для меня, она не обидится. Она знает, что я больна.

Они почти не разговаривали, ожидая Дезире, и в их молчании ощущалось некое сообщничество – почти забавное.

– Полагаю, что теперь можно поднять шторы.

У вас, должно быть, глаза уже не болят? Я не ошибаюсь?

– Нет.

– Вы думаете, Дезире знает обо мне?

– У меня есть основания считать, что не знает.

– Впрочем, мне все равно. Тех, кто знает, предостаточно. Иногда я почти хвасталась этим, нарочно выставляла себя напоказ.

Они замолчали, потому что пришла Дезире с подносом и удивленно поставила его на постель.

– Ты проголодалась? – спросила она, бросив на девушку подозрительный взгляд.

– Что там, внизу?

– Ничего. Малыш спит. Анри все еще в конторе. Мадам, – она произнесла «мадам» из-за девушки, – сидит с нотариусом.

– Ты ему звонила?

– Нет. Он только что пришел. Он не изъявил никакого желания с тобой поговорить, даже не намекал на тебя. Он просил доложить о себе мадам Мартино.

– Спасибо тебе.

– А овощи ты будешь есть в полдень? Уже больше одиннадцати.

– Не имеет значения.

– Ты приняла лекарство?

Она наконец ушла, и теперь Мад ждала лишь знака тетки, чтобы устремиться к подносу.

– Признайся, ты ведь очень проголодалась?

– Признаюсь.

– Ты не спустилась вниз из-за матери?

– Отчасти. Вы должны сказать, что мне делать. Может, лучше попросить у нее прощения?

– По-моему, лучше ничего не говорить, держаться так, словно ничего не случилось.

– Вы сердитесь на меня? Это выглядело отвратительно?

– Ты сама прекрасно знаешь, Мад, и этого достаточно.

– Есть столько разных вещей, в которых я не могу разобраться. Вот так! Даже о том, что я наговорила вам сегодня утром, я думаю: а было ли это искренне, не ломала ли я комедию? Может быть, когда-нибудь я покажу вам свой дневник.

– Ты ведешь дневник?

– Уже давно я ничего в него не записывала. Я вела его главным образом до того. Но в некоторые дни, когда бывало особенно противно, мне случалось к нему возвращаться и записывать все, что я думала о себе. И знаете, это не было так уж прекрасно. Я вам сказала...

Я, собственно, даже не знаю, что я вам говорила. Я знала, что вы меня слушаете, что вы мне верите; знала, что вы проявляете интерес ко мне. Я почувствовала это с первого вашего взгляда. Прежде всего мне захотелось возбудить в вас любопытство. Может быть, в конце концов, все это было для того, чтобы говорить с вами так, как я только что говорила? Я хотела вам доказать, что я стою того, чтобы мною занялись, я изо всех сил старалась не разочаровать вас. Вот теперь я говорю правду, тетя.