Чтение онлайн

Тибетский подход к смерти и промежуточному состоянию не является ни мистическим, ни таинственным. Это руководство к странствию через промежуток показывает, как реальность смерти соотносится с миром тибетских представлений; оно ярко живописует непрерывность между прошлой, нынешней и будущей жизнями. Для тибетцев перспектива множественности жизней – это не в большей (но и в не меньшей!) степени религиозная система верований, как наше современное представление о структуре Солнечной системы или о смене времен года. Тибетцы считают делом здравого смысла и научным фактом то, что живые существа проходят через ряд жизней, а смерть, промежуток и процессы перерождения следуют предсказуемым закономерностям. У тибетцев имеются надежные свидетельства просветленных испытателей, которые сознательно прошли через опыт промежутка, запомнили его и сообщили о своих переживаниях. Тибетцы относятся к сообщениям своих «психонавтов» так же, как мы принимаем отчеты астронавтов о том, что происходит на Луне. Тибетские буддисты верят, что большинство людей могут вспомнить о своих прошлых жизнях с помощью довольно простого метода медитации. Тибетцы действуют согласно этому буддийскому представлению и на практике воплощают его в жизнь, используя ее время для того, чтобы научиться понимать мир, подготовиться к смерти и будущим жизням, совершенствовать свои поступки, эмоциональные привычки и способность проникать в суть явлений.

До некоторой степени тибетцы разделяют наши западные взгляды на смерть, но во многом смотрят на нее иначе. На обычном человеческом уровне они, как и мы, рассматривают смерть как трагедию. У них есть методы предупреждения безвременной смерти, обмана даже своевременной смерти и продления драгоценной человеческой жизни. На этом общечеловеческом уровне они даже больше боятся смерти, чем мы, современные материалисты и гуманисты, ожидающие автоматического безболезненного забвения. Тибетцы же считают бесчувственное забвение весьма неправдоподобным, понимая смерть скорее как дверь к переходу, который может быть более чем фатально опасным для людей неподготовленных или сильно приверженных неблагим привычкам. Поэтому они смотрят на смерть как на мощную злую силу, подстерегающую их. В соответствии с индийским наследием они отождествляют этот ужас с устрашающим, свирепым богом смерти Ямой, царем подземного мира и судьей умерших. Его изображают темно-синим, с головой буйвола и двумя руками, держащими жезл в виде скелета с черепом и аркан, и стоящим обнаженным – с эрегированным фаллосом – на спине выдыхающего пламя буйвола. Иногда Яму сопровождает супруга, ужасающая Чамунда, которую считают женской персонификацией его энергии. Бесчисленные орды слуг Ямы бродят повсюду, исполняя его приказания и собирая души умирающих. Когда он является, человек не может сказать «нет», он следует за Ямой в подземный мир, а там в железном зале без окон и дверей взвешивают его добрые и злые дела. Яма судит умерших и посылает либо в разные небесные царства, если преобладает добродетель, либо в мир животных или в адские миры, если перевешивают грехи. Если особенно повезет и добродетели включали большую чувствительность, щедрость и разумность, то человек сможет вернуться в человеческий мир, который считается лучшим для духовной практики, чем небеса. Тибетцы страшатся Ямы и ждут, что будды и бодхисаттвы спасут их от его рук и суда. На праздниках и маскарадах это свирепое божество обычно изображает монах высокого роста в устрашающей маске и ярком костюме. Всегда показывают, как его покоряет Будда, бодхисаттва мудрости Манджушри или бодхисаттва сострадания Авалокитешвара в виде Падмасамбхавы, великого йогина и первого исторического святого Тибета.

Хотя в воображении тибетцев персонификация смерти столь отчетлива, нужно сразу отметить, что столь ужасен не сам Яма, а, скорее, его суд и та неблагая судьба, которую он, возможно, определит. Согласно общепринятому тибетскому воззрению, жизнь безгранична, мы не приходим из ниоткуда и не уходим в никуда. Мы безначальны и бесконечны. Поскольку мы всегда будем вовлечены в мир относительного, то должны знать и о своей внутренней свободе. Если же мы не ведаем об этом, то неведение понуждает нас пребывать в неизбежных и бесконечных узах, в постоянном страдании, а наша жизнь становится жестоким наказанием.

Человеческая жизнь описывается как средний путь между состояниями избыточной боли и чрезмерного удовольствия. Перерождение человеком из других форм жизни рассматривается как результат накопления большого количества заслуг посредством щедрости, нравственного поведения, терпимости, а также глубокого понимания, достигаемого долгими усилиями по развитию различающей мудрости и проникающего в глубины сосредоточения. Человеческая форма относительно свободна от жестко запрограммированных инстинктивных реакций. Поэтому лишь человеческие существа наделены способностью и возможностью полностью понять свое положение, решительно перепрограммировать себя, достичь непреходящего совершенного просветления, состояния будды, и стать счастливыми, вечно живущими, дарующими радость и помощь другим существам. Умереть непросветленным, потерять свободу и возможность человеческого воплощения, не достигнув цели, а затем вынужденно перерождаться в исключительно скверных условиях бесчисленное число раз – вот это было бы ужасной трагедией. Если человеческая жизнь рассматривается как дающая свободу, возможность эволюционного развития и альтруистического просветления, то ее потеря гораздо хуже утраты такой жизни, которая представляется либо полным растворением в ничто, либо благополучным переселением на небеса. Это нечто подобное ожиданию попадания в ад или чистилище после смерти. Опасность более чем фатальная. Путь к почти безграничному мучению. Поэтому тибетское представление о безначальном и бесконечном характере жизни, о бесчисленных перерождениях вовсе не устраняет страх смерти. Оно придает неотразимую интенсивность этой жизни. Вот что лежит в основе глубокой религиозности и духовности тибетцев, а не суровое окружение высокогорных пустынь и снежных гор.

Однако на более высоком духовном уровне тибетцы рассматривают обычную угрозу смерти как мощную силу, близкую жизни, побудительный импульс к добру, усиливающий положительные действия и отношение к жизни. Они не склонны видеть в смерти силу чистого зла, своего рода непобедимую, беспощадную и своенравную насмешку. Скорее, они учатся воспринимать ее не как «вещь в себе», а как нечто, неотделимое от жизни. Это чувство относительности, распространяемое даже на смерть, вдохновляет их на самом высоком духовном уровне видеть в ней непосредственное, вездесущее царство свободы, не просто часть жизни, а саму основу жизни.

Тибетцы видят, что любой человек может умереть в любое время и в любом месте. Наше представление о прочности жизненной ситуации, о надежности реального мира пяти чувств и их объектов – это глубокое заблуждение. Ничто из того, что мы считаем существующим, действующим, чувствующим или имеющимся, не обладает никакой сущностью, субстанцией, стабильностью или надежностью. Все, с чем мы имеем дело внутри или вне себя, чем мы заняты с утра до вечера, в перспективе ничего не значит для нас. Если мы умираем, то все, что мы удерживали, исчезает, что помнилось – забывается, что было нашим – теряется, растворяется в полной бесчувственности, поскольку оно относилось к нашему уму или телу. Удивительно, но как только мы привыкаем к тому, что смерть подстерегает нас на каждом шагу, мы чувствуем большое облегчение. Мы понимаем, что действительно свободны всегда и во всех ситуациях, осознаем, что любое принуждение основано лишь на иллюзии длительности, устойчивой субстанции, связующей сущности. Мы полностью погружаемся в океан свободы. Наше участие в различных отношениях в действительности совершенно произвольно. Это чувство непосредственности и свободы радует. Это высшее понимание смерти связано с Ямантакой, Терминатором смерти – самой устрашающей персонификацией мудрости неэгоистичности, реализацией пустоты.

Замечено, что тибетская культура очень колоритна, а тибетцы в целом – живой, жизнерадостный и отзывчивый народ. Они индивидуалисты, они непредсказуемы и ценят свободу во всех аспектах и на всех уровнях. Они использовали свою независимость, чтобы практиковать просветляющее учение Будды, а не развиваться в материальном или военном отношении. Тибетцы делали все в меру своих возможностей, чтобы хорошо использовать человеческую жизнь и полностью реализовать ее потенциал для кармического, а не только материального прогресса. Уникальная красота их цивилизации в значительной мере исходит от их ясного осознания непредсказуемости смерти и той свободы, которую оно приносит.

Что такое смерть? Этот вопрос требует изучения. Западная наука считает, что прямая линия на электроэнцефалограмме означает прекращение сердцебиения и активности мозга и поэтому констатирует смерть. Иллюзия субъективного «я» в индивидуальном сознании, которую материалисты соотносят с наличием активности мозга, должна заканчиваться с прекращением волн активности мозга. Однако представление о смерти как об отсутствии сознания не является научным выводом. Это концепция. Во многих случаях людей реанимировали после присутствия в течение некоторого времени прямой линии ЭЭГ, и они сообщали о сильном субъективном опыте.

В популярном представлении, которое поддерживается современным научным образованием, смерть чаще всего предстает как пограничное состояние, как ничто, забвение или пустота, разрушающая жизнь и поглощающая ее навсегда. Она родственна сну, тьме и бессознательности. Она страшит тех, кто счастлив или чувствует, что должен стать счастливым. Ее ищут несчастные и страдающие от непереносимой боли – как благословенную финальную анестезию. Но наука не должна отказываться от анализа этого представления. По существу, внутренняя наука начинается с анализа «ничто». Все же «ничто» – это просто ничто. Это не место, напоминающее идею небытия. Место подразумевает площадь, протяженность. Оно определяется координатами и границами. Это не «ничто», а нечто. «Ничто» не может где-то поместиться, и ничто не может поместиться в нем. У «ничто» нет ни внутреннего, ни внешнего. Оно не может быть разрушено, уничтожено или ограничено, у него нет энергии или воздействия. Оно не может быть вещью, царством, государством или чем-то иным. Его абсолютно нечего бояться и нельзя на него надеяться.

Ничто – это завершение всего, диаметральная противоположность всему. И все же мы представляем «ничто» как нечто. Ясно, что «ничто» – это концептуальное понятие, наиболее четко показывающее иллюзорный статус всех концептуальных понятий. Использовать, говоря о нем, слово «существует» – значит неправильно использовать язык. Упоминать «ничто» как «оно», «это», «то» или как-то еще – ошибка. Это только идея, на которую можно ссылаться. «Ничто» категориально невообразимо, поэтому неправильно изображать его как цель, место назначения. Неправильно представлять «ничто» как неуловимое состояние, проявляющееся прямой линией на ЭЭГ. Некорректно видеть в нем анестезию, следующую за потерей всех чувств. Не стоит воображать его как место успокоения, где сознание спит. В «ничто» нельзя вступить.

Когда мы думаем о «ничто» подобным образом, в действительности мы просто успокаиваем себя. Мы лишь строим наше представление о состоянии небытия на нашем привычном чувстве глубокого сна. Когда мы засыпаем, то забываем мысли, заботы, переживания и даже само сознание. «Погружаясь» в сон как в привычное состояние, мы испытываем чувство релаксации. Засыпая, мы схватываем последний момент осознания, а просыпаясь – первый момент пробуждения вместе с воспоминанием сновидения или, что гораздо реже, просыпаемся или теряем осознание в сновидении. Но у нас нет никакого непосредственного опыта бессознательного состояния, так как мы не можем его вспомнить. Поэтому наше представление о пребывании в состоянии отсутствия сознания – это лишь умозаключение, основанное на первом и последнем моментах на пороге сознательности.