Чтение онлайн

— Мужские объятия! Какое чудо! Я мечтала о твоих руках... когда-то!

— Вам о Боге пора думать, госпожа! — снова вмешалась гречанка.

— Для этого у меня будет целая вечность... и для того, чтобы... раскаяться в моих плотских грехах, хотя... я очень боюсь, что этого никогда не произойдет... Но, милый племянник, я хотела бы... раз ты пришел... облегчить этот переход... подарить тебе что-нибудь... на память! Чего ты хочешь?

Он снова опустился на колени у постели и взял ее руку.

— Ничего... разве что ответ на один вопрос: известно ли вам, что стало с армянкой Арианой, которая была в вашей свите?

— Это ее... ты любишь?

— Нет. Ее любил мой король, и незадолго до смерти он приказал мне заботиться о ней. Но, когда я стал ее искать, мне сказали, что ваш брат, сенешаль, пришел за ней с вооруженной стражей, чтобы отвести ее в лепрозорий... где она так и не появилась. Знаете ли вы, что он с ней сделал? Он ее убил? Вы должны это знать! Вам он говорил обо всем!

Аньес, не отвечая, опустила веки, и Жозефа попросила Тибо оставить ее в покое и не мешать готовиться к соборованию. Вот-вот должен был прийти епископ Вифлеемский. Тибо неохотно поднялся, и тогда Аньес открыла глаза.

— Эту девушку... он желал... и так же страстно ненавидел. Я думаю... он взял ее в свой дом...

Неуверенный, умоляющий взгляд Аньес встретился со взглядом Тибо.

— Держись от него подальше! Жослен — плохой человек! Я давно это знаю. Он куда хуже меня, и к тому же ненавидит тебя. Тебя, родного сына...

— Я и сам его не люблю и буду остерегаться. Но... спасибо, что сказали...

Он наклонился и хотел перед тем, как уйти, поцеловать ей руку, но Аньес потянулась к нему, пытаясь удержать.

— Постой, не уходи! Я хочу дать тебе что-нибудь... на память обо мне... Жозефа! Принеси мою эмалевую шкатулку...

— Госпожа! Сейчас придет епископ! У вас не осталось времени и...

— Принеси шкатулку, я сказала! Или убирайся!

Гречанке пришлось повиноваться. По приказу хозяйки она принесла синий с золотом ларчик, открыла его и вытащила оттуда великолепное ожерелье: длинную, тяжелую золотую цепь, в которую были вправлены жемчужины и карбункулы. Такое украшение можно было носить и мужчине, и женщине.

— Возьми его, Тибо! Никаких богатств у тебя нет, а твоего короля, который мог бы тебя обеспечить, тоже уже нет в живых!

И, заметив, что рыцарь хочет отказаться от подарка, настойчиво повторила:

— Возьми его, говорю тебе! Я так хочу... И молись обо мне! Думаю... мне это... очень понадобится.

Тибо повиновался.

За дверью послышался звон колокольчика, и не успел он, по-настоящему растроганный, поблагодарить Аньес, как дверь отворилась, и показался прелат, которого сопровождали два служки со свечами и кадилоносец. В руках у епископа была чаша, покрытая золотой парчой. Все опустились на колени, а Тибо торопливо покинул комнату. Мариетта проводила его ласковым взглядом и пообещала, что они увидятся позже.

Аньес умерла той же ночью, доставив тем самым Балиану дополнительные хлопоты: надо было устроить погребение, достойное женщины, носившей в своем чреве короля. И сделать это надо было как можно скорее, в летнюю жару тело не могло лежать долго.

И потому отпевание состоялось в тот же вечер в церкви госпитальеров. Служил сам патриарх. Все знали, какие отношения связывали его с усопшей, но он умел обольщать речами и нашел простые, но волнующие слова, чтобы описать мучения последних дней прекрасной дамы, которая сделала сладострастие своей религией и все же сумела перед смертью отказаться от всякой роскоши и покаяться. Все понимали, что, отпуская ей грехи, он отчасти отпускал грехи и самому себе, но ни у кого это не вызвало улыбки. Затем Аньес де Куртене, графиню Сидонскую, при свете факелов перенесли в крипту, где она упокоилась рядом с первым своим зятем, Гийомом де Монферра, умершим давным-давно... Похоронный звон плыл над городом с той минуты, как процессия вышла из дворца...

Тибо искренне молился об упокоении души Аньес, чьи беспутство и алчность причинили столько зла королевству: в его представлении она искупила все свои грехи той неизменной любовью, которую питала к прокаженному сыну. После мессы, он последовал за Балианом на укрепления, куда непрерывно стаскивали камни, смолу, вязанки хвороста и глиняные кувшины с маслом: все это должно было обрушиться на голову неприятеля, как только он приблизится к степам города. Ждать оставалось недолго — войска Саладина захватывали один за другим маленькие городки вокруг Иерусалима, постепенно замыкая железное и огненное кольцо, которое — и каждый это сознавал! — невозможно будет разорвать без помощи извне. Но помощи ждать было не от кого. Западные короли оставались глухи к неумолчным просьбам, с которыми к ним обращались из Святой земли. Что же касается графа Триполитанского и князя Антиохийского, они были поглощены стараниями сократить ущерб, нанесенный их собственным — уже съежившимся — владениям и нимало не беспокоились о судьбе Иерусалима.

Однако вместе с беженцами, которые продолжали стекаться в город и для которых уже не хватало места, — но ведь среди них были мужчины, способные сражаться! — в главные дома своих Орденов возвращались тамплиеры и госпитальеры, прибывавшие из разных осажденных крепостей: рыцари предпочли покинуть их ради того, чтобы защищать Гроб Господень. Монастырь тамплиеров снова ожил, и, поскольку магистр все еще пребывал в плену, вместо него был назначен сенешаль, в чьи руки брат Тьерри с огромным облегчением передал все имущество и сокровищницу. Адама же Тибо в эти первые дни ни разу даже не видел. Должно быть, у пикардийца было много дел. Верные своим правилам, тамплиеры каждый день щедро раздавали милостыню, принимали и ободряли тех, кто в этом нуждался. Больные и раненые стекались к госпитальерам, и рыцари в красном не жалели для них сил, — так было всегда, начиная с 1048 года 81 , когда они назывались всего-навсего странноприимным братством в тени Гроба Господня.

Работа в городе кипела днем и ночью. Неутомимый Балиан д'Ибелин, казалось, был везде одновременно: он принимал решения, устраивал, руководил всеми делами с уверенностью, восхищавшей и зажигавшей всех вокруг. И речи не могло быть о том, чтобы сдаться врагу, послушными баранами подставить шеи под сабли неверных! Они будут сражаться до последней капли крови! Одни только греки не проявляли особенного энтузиазма, но это было не ново: они с давних времен с трудом терпели господство своих католических единоверцев и не прочь были распахнуть ворота перед султаном. Но Балиан за ними присматривал и вежливо объяснил их предводителям, что малейший подозрительный поступок с их стороны будет караться смертью.

У Тибо не выходили из головы последние слова Аньес. Она сказала, что Жослен одновременно и любил, и ненавидел Ариану и что он взял ее «в свой дом». Но в какой? В дом сенешаля на улице Святого Стефана, в замок Монфор в семи или восьми лье от Акры, который выпросила для него Аньес у Бодуэна, или же во дворец наместника в самой Акре, ключи от которой он так радостно поднес Саладину едва ли не на следующий день после хаттинской трагедии?

Поразмыслив, Тибо, хорошо знавший человека, который дал ему жизнь, склонился к тому, что это все-таки был Монфор. Ему уже доводилось видеть эту угрюмую крепость, построенную в центральной части Галилеи, к дикой и труднодоступной местности. Для того чтобы надежно заточить человека, которого «любишь и ненавидишь одновременно», лучше места не придумаешь, потому что никакая помощь туда не доберется. Вполне возможно, и даже скорее всего так оно и было, что к этому времени замок перешел в руки какого-нибудь эмира, поскольку Саладин успел захватить всю Галилею. В таком случае прекрасная армянка — если допустить, что она еще жива! — оказалась во власти араба, ее отдали в его гарем, а может, и того хуже... Одному Богу известно, что с ней случилось! И все же Тибо на всякий случай решил как следует осмотреть иерусалимский дом Жослена. Он знал этот дом, не раз приходил туда с Бодуэном в те времена, когда королевством правил Амальрик и когда дом сенешаля принадлежал Милону де Планси, второму мужу Стефании де Милли, убитому в Рождество 1174 года в одном из переулков Акры подручным графа Триполитанского. У Милона был младший брат, тоже давно умерший. Тибо с ним дружил и довольно часто навещал во время болезни, которая его и унесла.

Добравшись до этого дома, молодой человек увидел, что дверь в огораживающей внутренний двор стене без окон открыта нараспашку, и толпа людей с жалкими пожитками втискивается туда, несмотря на то, что Хода — черный, как ночь, и могучий эфиопский раб, которого Жослен купил после своего возвращения из плена, очень дорого за него заплатив и сделав своим доверенным лицом, — изо всех сил старается их остановить. Должно быть, хозяин, уезжая в Акру, поручил ему сторожить дом. Хода был очень высокого роста и выглядел внушительно, но при таких обстоятельствах он не мог противостоять напору толпы несчастных, которым не терпелось найти место для ночлега и пропитание и позабыть о своем страхе. Эти люди пришли из Иерихона, город был полон беженцев, которых принимали не везде, но, как правило, двери домов знати широко перед ними распахивались: в тяжелые времена всеми движет милосердие. Разве можно не впустить христиан в дом, который завтра, может быть, захватит враг?