Чтение онлайн

В какой-то миг явственно услышал я звуки траур­ного песнопения... Мороз прошел по коже, я содрог­нулся...

— Да, удивительна наша жизнь...— повторил Михо. Я очнулся. Опомнился и устыдился собственной слабости. Пока дышу, надо бороться и действовать, двигаться, сопротивляться.

— Ты это о чем? — спросил я Михо.

— Она преподносит тебе тысячу сюрпризов, чинит тебе тысячу совершенно неожиданных препятствий, и ты никогда не угадаешь, когда и что будет. Помнишь, как я упал в Энгури и обещал ловушку на дроздов тому, кто меня оттуда вытащит? Сколько мы смеялись потом... Но тебе-то я ничего не обещал, ничего не сулил, почему ты меня не бросаешь, почему не отстаешь от меня?

— Замолчи, понимаешь, замолчи, глупости ты гово­ришь!..

...Таких, как ты, со свечой искать — не найти, о горе нам!..

Из рода отцов и дедов славного, горе нам, горе!

Из рода отважного Габлиани, горе нам, горе! — причитали в глубине мачуби женщины в черных одеж­дах. Причитали, царапали ногтями щеки свои, плакали, окружив широким кольцом ложе, покрытое саваном. Но пусто было оно...

— Что ты говоришь, тебе не стыдно? — повторяю я.

На его лице — чуть заметная горькая улыбка. Он уставился на снег и не собирается подниматься. В его улыбке я читаю: «Все равно я не смогу дожить до земли. Какой же смысл имеет все остальное? Зачем ты столько мучаешься, зачем...»

Я обнял его за талию, заставил подняться. Потом как можно ловчее и крепче ухватил его, и мы двинулись в путь. Черепашьим шагом продвигаемся по подъему к Западной вершине. Кто бы мог подумать, что этот изматывающий километровый гребень мне придется проходить вторично? Кто мог подумать, что пятеро обес­силевших, больных людей, подавленных скорбью о по­гибшем товарище, будут вынуждены расходовать пос­ледние силы на преодоление этого гребня?..

Вскоре и остальные нагнали нас.

Когда мы все вместе, идти как-то легче. Правда, мы не можем помогать друг другу, но тем не менее. На середине подъема я чувствую, что мне становится труд­но дышать. Надо отдохнуть. А вдруг Михо не захочет потом встать? Что делать, сейчас выхода нет, я должен отдохнуть. Этот проклятый гребень никак не кончается. Интересно все-таки, сколько же еще нам осталось?

Минуты отдыха проносились с молниеносной быстротой. Мы полной грудью вдыхали ледяной воздух Тянь-Шаня. Тело предавалось блаженному покою. Но увы, на снегу нельзя лежать долго — это блаженство чревато роковыми последствиями. О, как отяжелело тело! Надо во что бы то ни стало преодолеть эту тя­жесть, во что бы то ни стало побороть проклятое иску­шение валяться на снегу... надо, надо!..

Михо растянулся на снегу и, прикрыв глаза, твер­дит одно и то же:

— Оставь меня в покое, прошу тебя, оставь меня в покое!..

Темно-каштановая борода, которой он оброс, под­черкивает бледность продолговатого лица, странно удлинившегося от худобы. Нос совершенно красный, видимо, отморожен. Он глубоко дышит. Порой вместе со вздохом из груди его вырывается тихий стон. Его фигура с раскинутыми в обе стороны руками чернеет на белом снегу, точно крест. Черный крест на белом гребне За­падной вершины...

...Крест вечного упокоения...

— Чего ты ко мне пристал? Оставь меня в покое!..— тоном человека, которому надоедают, кричит на меня Михо, вернее, почти шепотом выговаривает эти слова.

— Если ты не будешь меня слушаться, знай, я снимусь с верёвки и брошусь в пропасть.

Он открывает глаза, смотрит наменя с испугом и, словно боксер, очнувшийся после нокаута, медленно, тяжело поднимается. Страх за меня, за мою жизнь заставляет его подняться.

Потом дело пошло немного лучше. Правда, через каждые три-четыре шага мы падали в снег и отдыхали, но все равно мы продвигались вперед. Не знаю, как дол­го мы шли до вершины, но в конце концов поднялись на неё и начали спуск. Спускаться было легче, намного легче. И Михо почувствовал себя лучше.

Вот наконец внизу показалась палатка вспомога­тельной группы. Они встречали нас. Наверное, и пере­считали, и поняли все: один... два... три... четыре... пять... а шестой? Где же шестой? — недоумевают внизу товарищи. Вот кто-то нервно расхаживает перед палат­ками. И другие засуетились, бегают туда-сюда... Вид лагеря приводит нас в какой-то экстаз. Начинает мере­щиться вода... пылающий костер... Языки пламени взвиваются кверху, осыпаются искрами. Мы протягиваем руки к огню, греем их... Увы, это лишь игра вообра­жения!.. Лагерь далеко от нас, очень далеко внизу, как на дне глубочайшей пропасти...

Размышления, размышления... Видения, полные искуса... Темнеет. Спускается ночь.

Все это, такое желанное, родное, теплое, уютное, ис­чезает из глаз, меркнет, поглощается ночной мглой. Между нами и товарищами внизу пролегает кромеш­ный мрак, между нами и нервно расхаживающим перед палаткой человеком, который — увы! — ничем не в силах нам помочь.

И опять мы остаемся одни. Ночь стала нашей власти­тельницей, ледяная, кромешная ночь Тянь-Шаня.

Снова начнется бред, начнутся крики и стоны, моль­бы: «Воды... скорее воды!» Снова будут терзать нас мысли о доме, о близких... И еще — о женщинах. Как знать — быть может, то будут последние наши мысли и мечты, последние желания, обращенные к этому миру...

14.18. Участок № 14. Восхождение начинаем в 6 ча­сов 45 минут. Так рано на трассу выходим впервые. Как человек, идущий в потемках, плотью чувствует прибли­жение стены, так и каждый из нас нутром, кожей чув­ствует возможную опасность, которую готовит нам крыша.

Талая вода крошечным ручейком бежит по крыше, каплет на затылок, стекает на шею, оттуда за шиворот, на грудь. Капли дождя — как тиканье часов: стучат, стучат, стучат...

Желоб, на который мы возлагали надежды, метров через двадцать развернулся в гладкую стену. Ушба обманула нас, и мы — словно птицы, которых прима­нили к ловушке обильно рассыпанным кормом. Нам не­обходимо было любыми силами вырваться из этой чер­товой ловушки.

Некоторое время мы упорно рассматриваем крышу. Вытянув шеи, молча изучаем ее, ищем ахиллесову пяту. Тщетно!

Погода странная. Туман поредел. Однако все равно метрах в двадцати ни черта не видно. Да, так и есть, через несколько минут на наши лица падают первые пушистые снежинки.

— Страховка на шлямбурных крючьях! Если где-нибудь обнаружится трещина, применяйте и скальные крючья! — командует Старший.

Всем ясно: он решил штурмовать карниз сам. Это смертельный риск.

Некоторое время мы молчим, в замешательстве переглядываемся...

А может, он шутит?

Нет, конечно, не шутит. Сейчас не до шуток.

— Двое идут вперед с помощью веревочных лест­ниц, бурят стену, когда они устанут, их сменят другие, тех, в свою очередь, сменит следующая пара... прой­дет — хорошо, а нет — так что ж...— говорит Шалва. Он окидывает нас растерянным взглядом и от бессиль­ной злости сплевывает сквозь зубы.

Всем ясно — Михаил идет на смертельный риск. Он решил один на один сразиться со стеной и ползком взобраться на крышу. Если сумеет — вся группа выйдет на спокойный предвершинный гребень и выиграет один рабочий день. А если нет?.. Все Львиное ущелье, все болельщики, где бы они ни были, затаив дыхание следят за нашей борьбой и ждут победы. А мы обманем их надежды, их веру... Нет, это совершенно невозможно! Как мы потом посмотрим в глаза односельчанам, товарищам, тбилисским коллегам...