Чтение онлайн

Муратби собрал валявшиеся в лапаро [10] смолистые сосновые щепы, которыми разжигают обыкновенно огонь, связал их веревкой, закинул вязанку за спину и зашагал по тропинке, ведущей в горы.

Рассказывают, что на второй или на третий день на вершине Ушбы запылал костер. Все село созерцало алые языки пламени, которые трепетали, словно сван­ское знамя — леми, и рвались вверх, в небо — к солнцу и луне, к звездам...

А потом целый и невредимый вернулся в село и сам Муратби. И все преисполнились любви и почтения к отважному охотнику и скалолазу, первому, кто поко­рил Ушбу.

Однако не так-то легко было развеять суеверия, веками властвующие над людьми. И вот однажды, когда небывалые снегопады погубили в селе птицу и скот, махвши обратились к волхвам и прорицателям, чтобы узнать, в чем причина страшного бедствия, чем они так разгневали всевышнего, за что он так сурово наказывает своих детей. Волхвы должны были дать ответ, и ответ убедительный. Причины гнева гос­подня и они не знали, но им вспомнился Муратби Киболани... Муратби Киболани и его деяния...

— Да исчезнет с лица земли род Киболани, как исчез род Паидани! Будь проклят самой природой сын человеческий, вступивший в единоборство с силами дьявола, проникший во владения его. Ибо сказано: «И взора своего не обращай туда, где тебе не дано...» Муратби же не только взор обратил — он осквернил своими джабралеби склоны Ушбы...— возгласили волхвы.

И этого было достаточно...

В один из дней пришел Максиме.

Он уединился с Бесарионом и повел с ним тайную беседу. Долго длилась эта беседа. Наконец они вышли в среднюю комнату.

— Значит, ты очень этого хочешь и ни за что не отступишь? — обратился к племяннику Максиме.

Михаила прошиб пот. Он сразу понял, о чем спра­шивает дядя.

— Очень хочу и ни за что не отступлю.

— Видишь, какой упрямец? — заговорил Бесарион.— И в кого он уродился, а? Кто у нас, у Хергиани, такой настырный?

У Михаила поникли плечи, он стеснялся Максиме, робел перед ним. Как всегда, от волнения он стал по­стукивать ногой по полу — словно вытаптывал ступень­ку в снегу. Из слов дяди и отца он пока что не вынес для себя ничего утешительного.

— Что ж, ждать недолго,— Максиме испытующим взглядом уставился на племянника.— Завтра затемно, когда пропоют вторые петухи, мы выступаем в направ­лении Бечо-Шихра. Вот и поглядим, какой ты молодец. Л теперь успокойся, соберись и готовься к завтрашнему утру.

— Может быть, ты еще не слышал историю жере­бенка, который вперед матери бежит? — не сдержался-таки Бесарион. Он хотел добавить: «Если с тобой что-нибудь случится, пеняй на себя, отца уже ни в чем не вини»,— но сдержался.

«Он сам не свой»...— глядя на непривычно взвол­нованное лицо Бесариона, подумал Михаил.

— Что ж, старика отца ты одолел, можешь радо­ваться...— заговорил погодя Бесарион.— Пойди же и попрощайся с дедом! Да скажи ему, что отец, мол, сам захотел, чтобы я туда шел, слышишь? Так скажи, не то, если он узнает о твоем самовольстве, огорчится не на шутку.

Только сейчас Михаил поднял голову. Противоре­чивые чувства владели им. Но внезапно замаячили, замерцали заманчиво далекие вершины — горы звали его, горы властно влекли... Отныне он свободен, как птица, вырвавшаяся из ловушки!.. Он поднял голову И увидел улыбающееся лицо дяди Максиме. Но сумрач­ный облик отца сразу испортил ему настроение.

«Неужели этот самый человек, мой отец, сказал мне: «Пойди и попрощайся с дедом»? Вот этот хмурый, печальный человек?» — недоумевал Михаил. Глаза Бе­сариона глубоко запали, он выглядел надломленным, даже будто уменьшился в росте. Кто увидел бы его в эти минуты, вряд ли поверил бы, что он и есть бес­страшный скалолаз, охотник, первейший певец и тан­цор.

— При воспоминании о той беседе мной овладевает какая-то неясная тоска и боль, и угрызения совести мучают. Мрачное, озабоченное лицо отца, каким я видел его в тот памятный день, всегда вставало передо мной в трудные минуты предупреждением и напомина­нием. Долго я не мог понять, почему он был так озабо­чен и обеспокоен, он, всегда невозмутимый человек. И только потом, много времени спустя, в часы опас­нейших испытаний я понял, осознал и постиг все. Отец сам был скалолазом, альпинистом, и он прекрасно знал, что в горах не бывает дорожек с перилами. Там каждый час, каждый миг идет борьба, напряженнейшая борьба от начала и до конца, непримиримая, суровая — кто кого. Как для тореадора — или победа, или гибель,— так и для альпиниста не существует иного: победа или гибель! К сожалению, лишь редкие счастливцы из подлинных альпинистов доживают до старости.

В Сванэти говорят так: «Ушба и Тэтнулд — это скала, земля. А человек, который смог бы победить скалу и землю, еще не рождался на белый свет».

Правильно говорят. Не поспоришь, не опровергнешь. Тот, кто знает горы,— не поспорит. Печальных при­меров у сванов, увы, предостаточно: группа австрий­ских альпинистов, Райзер, Алеша Джапаридзе, Пимен Двали и Симон Джапаридзе, Ониани и Мухин, Габриэл Хергиани,— все они нашли упокоенье в скалах Кавкасиони...

А отец, вольно или невольно, словно бы подталки­вал меня на этот путь. Он думал, вероятно, что вот если бы он, Бесарион, сторонился гор, то и сын пошел бы иной дорогой. Я знал, что мой отец думал так, и му­чительно переживал это. И в дальнейшем, когда мои пути-дороги альпиниста так или иначе протоптались, в глубине души я все-таки чувствовал себя как бы виноватым перед отцом. И я знаю, что это чувство никогда во мне не исчезнет.

— Так-то, брат, первый экзамен будешь держать перед своим дядей,— Бесарион устремил на сына суро­вый взгляд.— Если не сможешь ходить, как требуется, он отправит тебя назад. А теперь ступай к Антону, он наставит тебя и благословит.

Старому охотнику было уже за девяносто, однако зрение у него было острое, как у юноши, и колени крепкие, и в руках силы достаточно. Он постоянно работал — либо на сенокосе, либо в лесу, либо дома. Всегда чисто, опрятно одетый, даже, можно сказать, с некоторым изяществом, всегда выбритый и всегда с неразлучной своей палкой. «Тэтнэ Антол» — так на­зывали его односельчане, что значит Белый Антон. Называли так не только за то, что борода и усы у него были белы как снег, а за его ясный ум, за благородство и степенность. Был он светел и чист, как Тэтнулд, этот старик. Поседевший то ли в скитаниях по скалистым тропам Кавкасиони, то ли от горестей и радостей родст­венников и соседей, односельчан своих, он был удиви­тельным человеком, Тэтнэ Антол. «У него нет врагов»,— говорили о нем. А представить такое, чтобы у горца не было врагов, трудно, тем более — в Сванэти времен молодости Антона, когда не прекращались межевые тяжбы, когда царил древнейший и строжайший закон кровной мести.

Всезнающим, всеведущим, сладкоречивым и прозорливым старцем был Антон.

Михаил очень уважал отца, но еще больше — деда. И потому в тот вечер, несмотря на наказ отца, он не смог солгать Белому старцу. Он сказал, как было,— завтра ранним утром Максиме забирает меня на север, отец не хотел этого, но я все же уговорил его...

Тэтнэ Антол с ног до головы оглядел стоявшего перед ним юношу. Выразительные, чуть прищуренные от постоянного блеска снегов и высматривания зверя, умные глаза испытующе глядели на Минаана. Любовь и тепло таились в суровом сердце деда, с малолетства привыкшего к борьбе со стихией, со скудостью земли. Михаил чувствовал, что дед в эти мгновения как бы ласкает его.

— В молодости и я был своевольным и непослуш­ным. Во что бы то ни стало должен был провести свое. Ты скажешь — что ж, раз дедушка Антон, упрямый Человек, дожил до преклонных лет, значит, упрямство не такая уж и плохая черта,— заговорил старик не­торопливо, негромко.— Однако знай, что охотник — кто одно, а горовосходитель — совсем другое. Если не повезет охотнику, он вернется домой с пустыми руками, только и всего. Как он охотился, как ходил — это знает он сам, да узнает еще, может, его семья. Коли он опростоволосится, промахнется, ответ держит перед самим собой и перед своей семьей, своими друзьями. А за тем, куда и как идет горовосходитель, следит весь народ, вся страна. Он не скроет от людей ни своей победы, ни поражения. О них, об альпинистах, и в га­зетах пишут, и по радио говорят. Так-то. Альпинист не принадлежит самому себе. Это тяжело, милый ты мой, очень трудно и очень тяжело...— Антон умолк на короткое время, словно закончив одну мысль, поставил точку, затем продолжил: — Правда, охотник карабка­ется по чертовым скалам, однако очень высоко он не забирается, да и ни к чему ему покорять высоты. Вероятно, потому горцы и наложили табу на поднебесные вершины, а не то, как ты думаешь, разве до Беткила и Муратби Киболани не поднялись бы наши предки на Ушбу и Тэтнулд? На Ушбу и Тэтнулд, где и сейчас богини охоты — дали обитают и рьяно охраняют свою паству — стада серн и туров... Золотоволосые дали!.. Ненасытные, кровожадные охотники, подобные Чорла, давно уже нарушили их покой,— с гневом проговорил Антон.— Вы должны помириться с дали. Людям и горным феям нечего делить и не из-за чего тягаться. Если вы того пожелаете и будете вести себя в горах хорошо, дали обязательно помирятся с вами. Некоторые думают, что дали враждебно относятся к человеку, но это неверно. Ведь их придумал сам человек, для своей же пользы, чтобы между ним и природой было согласие... Придумал и поселил их, властительниц и покровительниц зверей, на недоступных утесах, чтобы никто не смог посягнуть на их верховную власть. А сегодня люди попрали древ­нейшие законы охоты и ни с чем не хотят считаться, только бы удовлетворить свои желания. Всю землю заполонили эти кровожадные, ненасытные потомки Чор­ла. А уж в Львином ущелье их развелось больше, чем грибов. Прислушайся, повсюду слышны их выстрелы, Минаан. Так вот, скажи теперь, может ли старый дед Антон со спокойной душой уйти в страну, откуда никто не возвращается? Старый Антон, который много чего повидал на своем веку, много чего слышал, но того, что сейчас видят и слышат его старые глаза и уши, никогда не доводилось ему ни видеть, ни слышать.