Чтение онлайн

Детектив на переднем сиденье повернулся к ним и усмехнулся:

– Она говорила очень убедительно, миссис Рассел. Настолько убедительно, что вам светило четырнадцать лет тюрьмы - максимальное наказание по уголовному законодательству за обладание наркотиками категории "А" с целью их распространения.

– Спасибо, что выручила меня, Лулу.
– Плам обняла ее за плечи и привлекла к себе. На ее пальце сверкнул бриллиант. Не убирая руки с плеч подруги, Плам сняла его с пальца.

– Дай мне твою руку.

Она положила кольцо в ладонь Лулу и сжала ее.

– Это поможет тебе расплатиться за дом, Лулу. Лулу, не дыша, смотрела на подругу.

– О господи... Я не могу.., нет.., могу.., ты не представляешь, что это значит для меня, Плам.

– Знаю. Свободу, - твердо сказала Плам.
– У меня достаточно бриллиантов. Они доставляют много беспокойства и требуют больших расходов на страхование. Они вызывают зависть, порождают насилие и привлекают грабителей. Вложенный в них капитал не приносит процентов. Через пять минут после того, как за них уплачено, они теряют половину своей ценности. Я буду рада, если эта безделица поможет тебе оплатить твою закладную, Лулу.

Лулу надела кольцо на свой тонкий палец.

– Я не могу поверить в это! Я уже потеряла всякую надежду, что когда-нибудь избавлюсь от этой проклятой закладной, Бен до сих пор использует ее, чтобы на все мои просьбы отвечать мне "нет".
– Она пошевелила пальцами, бриллиант засиял всеми цветами радуги.
– Не возражаешь, если я поношу его несколько дней, прежде чем продать? Просто так, потешиться...

Воскресенье, 14 июня 1992 года

Плам посетила Джима в полицейском участке и нашла его раскаявшимся и прозревшим. Утром следующего дня он должен был предстать перед судом по обвинению в подделке и причинении телесных повреждений.

Заботясь о сыновьях, она пыталась убедить полицию снять с него обвинение в причинении ей телесных повреждений, но ей отказали в этом.

– Мы же видим, какие синяки у вас на шее, - сказал инспектор.
– Мы застали его в момент совершения преступления и не можем закрыть глаза на то, что он пытался задушить вас.

Если бы они с Джимом все еще состояли в браке, это было бы квалифицировано как семейная ссора и не подлежало преследованию по закону. Из-за этого обвинения полиция не допустила ее в камеру. Общение с Джимом ей разрешили лишь через зарешеченное окно на высоте человеческого роста. Джим лежал одетый на резиновом матраце, расстеленном на жестко закрепленной лавке во всю длину камеры. В конце камеры находился открытый унитаз. Небольшое окошко под потолком было забрано толстой решеткой.

– Спасибо за то, что пыталась снять с меня хоть одно обвинение, - сказал он.

– Не стоит. Мы также пытались добиться, чтобы тебя выпустили под залог.

– Мне жаль детей. Думаю, меня выгонят из колледжа.
– Джим знал, что впереди его ждет тюрьма и что жене с детьми стыдно за него. Разговаривать он не хотел.

Перед тем как уйти, Плам спросила, действительно ли он звонил ей только для того, чтобы поговорить о летнем отпуске. Она только сейчас вспомнила, что необычность его голоса заставила ее еще тогда заподозрить что-то неладное.

– Мне позвонила твоя мамаша и сообщила кое-что полезное, в кои-то веки раз, - печально улыбнулся Джим.
– Она сказала, что ты в отчаянии, потому что на тебя напала Дженни, из-за того, что ты нашла ее поддельные натюрморты. И я тут же позвонил тебе, чтобы выяснить, что же случилось на самом деле.

***

С оранжевым шарфом на шее, в желтом хлопчатобумажном платье и сандалиях на толстой пробковой подошве, тихо ступая по линолеуму, Плам вошла в госпитальную палату Дженни и застыла на пороге, увидев сплошь забинтованную и заключенную в гипс фигуру, глаза которой смотрели на нее с осуждением и без намека на какое бы то ни было раскаяние.

– Ты понимаешь, конечно, что теперь меня ждет тюрьма, - прошипела Дженни, - спасибо тебе.

– А на что ты рассчитывала?

– Надеюсь, ты также понимаешь, что по твоей вине в тюрьме оказался Джим. Как это воспримут твои дети?

Плам много часов провела в раздумьях над этим вопросом. Она надеялась, что мальчики не будут винить ее и что она поможет им справиться с теми страданиями, которые им предстоят.

– Вот уж не думала, что ты была влюблена в Джима.

– Это похоже на тебя. Ты всегда была черствой. Я же, напротив, поняла, что он любит тебя, еще до того, как это дошло до твоего сознания.
– И предавшись воспоминаниям, Дженни добавила:

– Именно тогда зародилась моя ненависть к тебе, Плам... Помнишь, как мы возвращались после нашего первого новогоднего бала в старом "Форде" Джима, где нас было человек десять? Когда я выходила, там оставалась только ты. Я помню, как подхватила свое кружевное платье и брела по сугробам к дому. Затем я обернулась, чтобы помахать вам на прощание.
– В голосе Дженни появились злобные нотки:

– Но вы оба уже забыли обо мне. Я увидела, как Джим пальцем нежно проводит по твоей щеке, словно твое мерзкое личико самая чудесная вещь на свете. Вы даже не тискались, он просто глазел на тебя... И я поняла, что он любит тебя, так же, как я люблю его.

– С тех пор прошло очень и очень много времени, - тихо сказала Плам. Давай забудем все, Дженни.

– Я никогда не забуду этого! Я стояла в дверях, меня не было видно, потому что вы сидели в желтом свете уличного фонаря, и я чувствовала себя изгоем.

– Это вряд ли была моя вина, - возразила Плам.

– Ты заманила его!
– с горечью протянула Дженни.
– Я избегала тебя до самого весеннего семестра, пока мне не показалось, что я справилась со своими чувствами. Потом я опять ощутила себя несчастной, но Джим здесь уже был ни при чем.
– Дженни вновь предалась воспоминаниям:

– Помнишь день, когда мы впервые рисовали красками? Мой мольберт стоял напротив твоего, потому что мы рисовали друг друга. В конце дня, совершая свой обычный обход класса, старый Дэвис бросил на мою работу лишь мимолетный взгляд и остановился у твоего мольберта. Он подозвал своего дружка Бриггса, который вел у нас занятия на натуре, и они долго глазели на твою картину, переговариваясь друг с другом, словно нас не было рядом.

– Дженни, вряд ли я виновата и в этом...

– А кто же тогда? Ты все время была причиной моей боли!
– Во взгляде Дженни горела ненависть.
– Поначалу я говорила себе, что могла бы с таким же успехом завидовать Пикассо или Джейн Фонде. Но не они делали мою жизнь невыносимой, твое постоянное присутствие и превосходство надо мной отравляли мое существование.

Плам хотелось сказать, что она сожалеет о том, что из-за нее Дженни чувствовала себя несчастной. Но воспоминания о том, как Дженни хладнокровно пыталась убить ее, останавливали Плам.

– Одним из лучших моментов моей жизни, - со смешком сказала Дженни, - был тот, когда ты разревелась в туалете и сообщила мне, что беременна. Ты не могла смотреть в глаза родителям. Ты не знала, как рассказать Джиму. А мне очень хорошо было известно, что такое отчаяние. Я торжествовала! Я думала, ты сделаешь аборт. Но ты оставила ребенка, и я почувствовала себя еще несчастней из-за того, что не в моем теле будет вызревать плод, зачатый от Джима. Дженни улыбнулась еще шире: