Чтение онлайн

— Ну, вот и очнулась наша пташка заморская, — проскрипела старуха, заметив ее взгляд. В ее глазах, маленьких и невероятно живых, не было ни жалости, ни страха, лишь спокойное, деловое принятие.

— Небось, на том свете гостей не ждали?

Арина попыталась улыбнуться, но лишь слабо дернула уголком губ.

— Не ждали, — прошептала она. И тут же вспомнила о главном.

— Дети?

— Целёхоньки. Спят, — Матрена кивнула в угол, где на большом кожухе, свернувшись калачиками, спали Петрик и Машенька. На их лицах не было следов слез, лишь ровное, умиротворенное дыхание. На столе рядом стояли две пустые деревянные миски. Значит, накормила.

Благодарность, острая и щемящая, подкатила к горлу Арины.

— Спасибо вам, — выдохнула она.

— Не мне спасибо, а петушку, что на заре пропел, да тропинке, что к твоей двери вела, — отмахнулась старуха. Она поднялась, подошла к горшку, стоявшему на краю печи, и налила в чашку густой, мутной похлебки. — Ешь. Не жиром подбита, зато живот не скрутит.

Арина с благодарностью приняла чашку. Первые глотки были подобны нектару. Тело, измученное болью и голодом, встрепенулось и жадно впитывало живительную влагу.

— Он всегда… таким был? — тихо спросила Арина, отодвинув пустую чашку. Вопрос висел в воздухе. Имя «Иван» произносить не хотелось.

Матрена тяжело вздохнула, усаживаясь обратно на скамью.

— Иван-то? Нет, детка, нет. Зверь не рождается зверем. Им становятся. Был парень как парень — руки золотые, в деле справный, на деревне завидный жених. А потом… — она мотнула головой в сторону пустого угла, где обычно стоял самогонный аппарат, — … заглянул в зелену бутыль. Сперва по праздникам. Потом — чтоб усталость снять. А после… ему там, в его самогоне, все и привиделось.

— Что привиделось? — не удержалась Арина.

— Будто он не староста, а чуть ли не царь местный. А все кругом — холопы его. А ты — главная холопка. И чем больше хмельной дурман в башку бьет, тем сильнее ему мнится, что его не уважают, смеются над ним. А гнев ищет выхода. И находит. В ком слабее.

В голове Арины, будто сквозь толстую пелену, всплыл обрывок чужой памяти. Не побои, не крик, а… смех. Молодой Иван, с ясными глазами, катает на спине маленького Петрика. Он оборачивается к ней, Арине-прежней, и улыбается. И в той улыбке — ни капли той свирепой злобы, что теперь жила в его взгляде.

— Он… он ладно сапоги ей подбивал, тихо, сама удивляясь, сказала Арина, глядя в пустоту. — Помнится… ладно подбивал. И с огорода первую редиску ей приносил. Говорил: «На, Аринка, солнышко на ладошке».

Она говорила это, а в душе бушевала Анна: «Так же, как и мой Александр, первую клубнику с грядки мне приносил…»

Матрена смотрела на нее пристально, с каким-то новым интересом.

— Так и было. Пока зелье проклятое душу не затянуло. Теперь в нем человеку места не осталось. Одна бешеная тень. И не выгонишь его оттуда, пока сам не захочет. А он не хочет. Ему там хорошо — царь да бог.

Арина медленно перевела взгляд на спящих детей. На Петрика, который нахмурился во сне, будто чувствуя тяжесть этого разговора. И в ней, в старой Анне, родившейся заново в теле Арины, что-то окончательно утвердилось.

— Не царь он, — тихо, но очень четко сказала она. — И не бог. А несчастный, пропащий человек. Но это… — она посмотрела на синяки на своих руках, на спящую дочь, — … его беда не оправдывает.

Матрена кивнула, и в ее глазах мелькнуло одобрение.

— Верно говоришь. Не оправдывает. Значит, решенье-то твое твердо?

— Твердо, — ответила Арина-Анна. — Как только силы вернутся. Бежать будем.

— К Агафье, сестре твоей? Путь не близкий. Но путь к жизни никогда коротким не бывает, — старуха поднялась, собирая свои тряпицы и склянки. — Буду наведываться. А ты крепись. И детей береги. Они теперь твой якорь.

Она ушла, оставив в избе запах трав и тишину, нарушаемую лишь ровным дыханием детей. Арина лежала и смотрела в закопченный потолок. В ее памяти теперь жили два Ивана: тот, что приносил «солнышко на ладошке», и тот, что приносил боль. И она знала, что бежать нужно не только от второго. Но и от призрака первого, который мог усыпить бдительность и снова заманить в капкан ложной надежды.

Еще до того, как телега тяжело, с чавкающим всхлипом завязла в подтаявшем у порога снегу, Арина уже знала — он вернулся. Не столько по скрипу полозьев, вязнущих в мартовской каше из снега и грязи, сколько по ледяной волне, что пробежала по ее спине, и по учащенному, предательскому стуку под левой грудью — отзвуку прежней, затравленной Арины, чья душа не до конца еще покинула это избитое тело.

Но следом за этим животным страхом, как лавина, обрушилась ясность. Та самая, что не раз выручала Анну Ивановну в кабинетах партийных чиновников и в спорах с заезжими ревизорами. Холодная, отточенная, как лезвие, мысль взяла в плен паникующее сердце и заставила его биться ровнее. Она не открывала глаз, лежа на жесткой лавке, но весь ее мир сузился до стремительного потока расчетов. Каждая секунда, отделявшая ее от его появления, была драгоценным ресурсом, штабом, где она, главнокомандующий разбитой армии, вырабатывала тактику на ближайший бой.

За дверью гремел его голос, ругающий лошадь, грязь и весь белый свет. Раньше этот звук парализовал ее. Теперь она лишь мысленно отмечала: «Сильно пьян. Злость не на меня, но она придет ко мне. Ищет причину». Она перебирала варианты, как перебирают четки. Молчание? Вызовет подозрение. Плач? Разожжет садистский азарт. Покорность? Он пресытился ею. Нужно было нечто третье. Неожиданное. Тактика не войны, а управления. Как укрощают дикого зверя — не силой, а пониманием его природы. Его природа — это злоба, рожденная слабостью, и желание быть барином в своем нищем царстве. Значит, нужно говорить с ним не как жертва, а как… как бухгалтер, докладывающий о состоянии дел. Лишить сцену страсти. Превратить ее в скучный отчет. И в этом отчете ее слабость должна была стать не уязвимостью, а объективным обстоятельством, технической неполадкой, которую он, хозяин, обязан был учесть.

Последняя мысль пронеслась, как спасительная молния, когда его тяжелый шаг уже грохотал на крыльце. Готово. Она не знала, сработает ли это. Но это был план. И одно это уже делало ее не вещью, а стороной в предстоящем диалоге. Пусть самой слабой. Но стороной.

Дверь распахнулась, впустив вместе с комом холодного воздуха его тучную фигуру. Иван был не просто зол; он был в ярости от весенней распутицы, сломанной телеги и собственного бессилия перед грязью.

— Чтоб вам пусто было! Жрать! — его голос прорвался хриплым ревом, заглушая квохтанье кур во дворе.

Арина не стала притворяться спящей. Она медленно, с видимым усилием, приподнялась на локте. Ее лицо было бледным и выражало лишь одну эмоцию — утомительную, безропотную слабость.

— Иван, — произнесла она тихо, но четко, перекрывая его тяжелое дыхание. — Успокойся. Печь холодная. Я не вставала.

Он сделал шаг к ней, сжимая кулаки, его глаза блуждали по избе в поисках повода для вспышки. Но повода не было. Вся его злость уперлась в ее тихое, невозмутимое признание.

— Как это… не вставала? — прорычал он, сбитый с толку.