Чтение онлайн

Надев пиджак и закинув за плечо пустой мешок, Федор, тяжелю ступая, так, что заскрипели половицы, вышел на улицу. Там постоял, оглянул дом, сельцо и повернул к тропе, которая вывела его в поле, утихшее, облитое лунным светом. Росные колосья ржи хлестали его по ногам.

Его путь лежал на знакомый полустанок…

— А-а, черт! Ничего не видно!

Голоса доносятся все чаще и чаще. Они пробиваются к бригадиру сквозь плотную стену ливня. Ведь вот же как все неладно идет: люди ждали рассвета, думая, что он сотрет с неба тучи, а вышло наоборот — ливень еще больше разошелся.

Федор видел: все вымокли до нитки. Давно уже пробило и у него брезентовую куртку. Вода струйками стекала за воротник, холодя шею, спину, хлюпала в сапогах.

Эх, дать бы команду: ребята, кончай, пора погреться, отдохнуть. Как бы все обрадовались. Но нельзя: река бурлит, вода поднимается на глазах, кажется, вот-вот скроется берег, у которого стоит баржа, где лежат круги троса. Пришел в движение весь стор леса.

— Бригадир, хоть бы покурить…

Только покурить? Да, хоть бы две-три затяжки сделать. По себе понимает Федор: трудно терпеть. Но кричит, чтобы слышали все:

— Подожди, мужики. Нам бы еще пару звеньев, только два остались…

Замолчали. Лишь топоры: тук-тук. И еще пилы: шшу-шшу… И всех громче стучит рыжеватый Иван Игнатов, самый молодой в бригаде. И вчера, и сегодня Федор не услышал от него ни одного слова. Он и видел его впервые. Елизар говорил, что парень приехал из-под Юрьевца.

Топор в руках у Вани послушен. Уже которое бревно он ровно, будто по линейке, тешет. Хороши такие лесины для звеньев. Федор подмигивает ему: молодец! И спрашивает:

— Давеча не откликнулся, а ведь плотник?

— Не, столяр.

— А на сплав как попал?

— Так, захотелось…

— И угадал вот в такую закипь. Не жалеешь?

— А ты?

«А я? Жалею ли я? Странный вопрос!»

— Я, если хочешь знать, спал и видел эту реку… Но ладно, теши, у тебя выходит…

…Спал и видел. Еще на обратном пути в поезде приснилось ему, будто он вовсе не в вагоне трясется, а едет на лодке. И река такая широкая, что не видно берегов, и тихо кругом, солнечно. Сам он на веслах, а напротив — она, Варя, и просит: «Потише греби, посуши весла». Поднимет их, взглянет: с весел-то не вода, а чистейшее серебро стекает. Поглядит на Варю: и она вся серебряная, красивая.

— Зачем ты уезжаешь? Такую красоту оставляешь… — говорит она тоскливо.

— Но ты же велела…

— Я простила тебя…

Проснулся: нет ни Вари, ни лодки, ни солнечной реки.

Но потом на месте, на прикамском рейде, опять приходил похожий на этот сон. Да и так, без сна, он все время мысленно видел и реку, и Варю, и сынишку.

Вот вспомнилась ему Варя, еще девушка-десятиклассница, стоявшая на берегу с раскрытой книгой. «Посмотри, что тут написано: «Еще думал нынче о прелести — именно прелести — зарождающейся любви. Это вроде того, как пахнет вдруг запах зацветающей липы или начинающая падать тень от луны».

Он читал, а она радостно, с восторгом глядела сияющими глазами на окружающий ее мир. И такая она была в ту минуту счастливая, трепетная.

— Как хорошо! — наконец сказала она. — Это Толстой про нас… Как подглядел…

Он слушал ее и как бы не совсем узнавал ее. Ты ли это, Варюшка? Откуда ты такой хорошей явилась? Росла она без отца и матери у вдового дяди — скопидома, который не давал ей без дела минуты посидеть, а за обедом в рот глядел — боялся, чтобы лишнего куска не съела. От беспрестанной работы в хлеву, в огороде, у корыта у нее огрубели руки. Но душа оставалась нежной.

В школе она сидела вместе с Федором за одной партой. Как-то она не пришла в школу. Федор прибежал к ней домой. Варя была больна, не могла спину разогнуть. Скопидом заставлял ее таскать тяжелые мешки картошки на машину, отправлявшуюся на базар, и надсадилась. Ох, и накричал он на Вариного дядюшку. Пришлось тому тотчас же отправиться за доктором.

А однажды, вскоре после женитьбы, пришел Федор домой, а Варя в слезах. Негодует: «Это разве люди? У людей должна быть совесть, а у них…» Рассказала, как один бригадир велел ей уточнить сведения — приплюсовать «сотенки две кубиков», чтобы «округлилась» месячная выработка. «Как, врать?» — возмутилась она. Бригадир по плечу похлопал: «Ой, насмешила. Мы тут тысячами ворочаем, а она о сотне заревела. Да мы в другой месяц с лихвой покроем…» Отказалась. Вызвал начальник рейда и начал внушать, что-де ты подводишь людей, из-за тебя люди могут остаться без премии. Она и тут отказалась. Так не заботятся о людях.

— Ведь я права, Федечка? — утирая слезы, спрашивала она его. — Я не побоялась и угрозы. Меня не разлучить с рекой!

Федор глядел на нее, худенькую, хрупкую, и с гордостью думал: какая ты молодчина, умница!

«Не разлучить с рекой!» Так говаривал не раз и батя. Вспомнился и он. После последнего рейса, уже больной, старый плотогон наставлял его: «Я, видно, свое отходил, оттопал. А у тебя вся жизнь впереди. Не отлучайся от реки нашей. Дед твой, и прадед, и я — все ей служили, гоняли плоты. Она, вишь, как раз на середку России идет, по кондовым лесным урочищам. Без нашего леса, может, не было бы и древних волжских городов, и теперешней бумажной Балахны. Смекай!» — И покрутил ус.

Все-все приходило на память. И все звало домой. Звало наперекор Вариному «уходи!». Федору хотелось верить, что она действительно простит: хорошие сны сбываются! Да, теперь он сам ждал прощения.

Родька? Она еще жалеет его. Бабья жалость не скоро кончается. Но теперь-то Федор хорошо знает, что это только жалость и ничего больше. В конце концов есть за что и пожалеть Родьку — так и остался «неженатиком». И не сразу она сделала выбор между ним, Федором, и Родькой. С полгода они и провожали ее по очереди, ревнуя друг друга к ней.

Как-то, уже после женитьбы, Федор спросил Варю, за что она полюбила его и предпочла Родьке.

— Не знаю, — ответила Варя.

А когда родился Вовка, сказала, что любовь будет делить пополам — на него и сына.

— Тут я ревновать не буду, — засмеялся он тогда.

Что сейчас осталось в душе Вари для него? Пусть бы хоть искорка теплилась, бывает — из искорки и огонь вспыхивает.

Мучительно долго тянулось время вдали от всего родного. Уже через две недели после возвращения на прикамский рейд он пошел к начальнику.

— Отпустите домой.

— Но ты только что был.

— Насовсем! Сердце болит, не могу…

Начальник не признавал такой болезни у молодых. Не отпустил.

Через месяц Федор опять пошел к нему. Начальник рассердился.

— Ты что — не видишь, сколько леса в воде? А скоро «белые мухи» полетят. Это ты можешь понять?

Понять-то он мог. И, может, не меньше начальника знал, что такое «белые мухи» для сплавщиков. Однажды из-за ранних заморозков на Унже остались зимовать сотни тысяч кубометров, из-за чего вставали заводы. Все это он знал. Но не знал, как заставить сердце «замолчать».