Чтение онлайн

— К староверке не пойду. Они назойливые. Будет агитировать за свою религию.

— Как знаете, Николай Сергеевич. Воля ваша выбирать хозяйку по душе. Токмо я вам как лучше, истинный бог.

Неизвестно, сколько времени продолжался бы этот беспредметный разговор, но в дверь вошел Эдуард Суров, которого Балатьев после знакомства в доме Давыдычевых так больше и не видел.

— Здравствуйте, товарищ начальник, — буркнул он, бросив на Балатьева быстрый исподлобный взгляд, и неохотно протянул сильную, жилистую руку.

— Здравствуйте, — довольно безразлично ответил Балатьев. — Садитесь, слушаю.

— Пришел в правую ногу пасть. — Слова хоть уничижительные, но произнесены с достоинством. — Возьмите на работу.

— Об этом долго просить не придется. Пишите заявление.

Заявление Суров приготовил заранее. Достав его из кармана пиджака, вручил Балатьеву. «Хороший почерк, ошибок нет, грамотный парень», — отметил про себя Балатьев, накладывая резолюцию.

— Где был? — спросил коротко.

— Надумал было на Магнитке устроиться, да не пробился. Посмотрели в трудовую книжку — Чермыз, колымага разбитая — и ни в какую. Не пустили к печи. А в ОТК не захотел.

— Это они зря. На хорошей печи легче работать. Я, например, практику для студентов ввел бы именно на тяжелых старых заводах. Моряков тоже сначала на паруснике обучают. Потом теплоход игрушкой им кажется.

Такая точка зрения согрела Сурова.

— Я и сам так считаю и их переубедить пробовал, да не удалось. Поехал в Синячиху, а там еще хуже, чем здесь.

Без всякого понуждения Суров стал рассказывать о заводе, где проработал три месяца. В Синячихе, в отличие от Чермыза, есть доменная печь и одна мартеновская, по уральским нормам большая — девяносто тонн. Работает на жидком чугуне, чугун из домны выдают по длиннющему желобу прямо в печь, и оттого все неприятности: кто может точно определить по струе, сколько прошло металла? И получается: то в печи меньше девяноста тонн, то за сто перехлестывает. Мало — плохо, много — еще хуже. Куда девать излишек? Перельют ковш, припаяют тележку к рельсам — и начинается сабантуй. Да еще выпускают в два ковша. На юге тоже в два ковша выдают, но там они одинаковые, а в Синячихе разные. Один на тридцать тонн, другой на шестьдесят. Попробуй распредели струю без ошибки.

— И часто ошибаются? — поинтересовался Балатьев.

— Чтоб часто — не скажу. Но бывает, что все кругом зальют, потом месяц стоят, залитую канаву раздирают. Так что мне после такого пекла Чермыз все равно что рай. — Суров поднялся, сказал проникновенно: — Спасибо, Николай Сергеевич.

— За что?

— Зла не держите. Я ведь тогда… ну, у Светланы Константиновны… Обидно мне стало. Столько времени в мыслях ее держал — и вдруг…

— Пульную сейчас плавим, требования к ней жесткие, — предупредил Балатьев.

— Знаю. Мне Роман Капитонович все подробно рассказал.

«Ага, вот чей ты кадр, — засек Балатьев. — Не к Акиму Ивановичу пошел, а к Дранникову».

— В какую смену выходить? — деловито осведомился Суров.

— Неделю-другую потолкаетесь с утра. Присмотреться надо.

— Чего тут присматриваться, — с обидой в голосе произнес мастер. — Десять лет в этом цехе.

— Новая марка как-никак, работаем с мазутом. И плавки выпускаем по-иному — с задней стороны.

— Ну, эту премудрость я в Синячихе прошел. Там только с задней и пускают. А вот пульная у них не задалась. То в анализ не попадут, то испытания на пластичность не выдерживает.

— А у нас сразу получилась. — Балатьев взглянул на часы и со словами «Меня ждут на шихтовом дворе» — вышел.

На установке дисковой пилы для резки металла мотор уже был подключен, тонкий диск вращался с бешеной скоростью, но собравшиеся вокруг рубщики смотрели на него с открытым недоверием. Они уже прониклись уважением к начальнику, ибо все его нововведения завершались успешно, но поверить, что сравнительно мягкая сталь будет резать твердую рельсовую, ту самую рельсовую, о которую быстро тупятся и даже крошатся зубила, — этому поверить они не могли. Убеждать их Балатьев не собирался — теоретическим доказательствам предпочитал доказательства делом, — а вот предупредить о возможных опасностях счел необходимым. Глядя то на одного, то на другого рубщика, стал объяснять:

— Рельс будете надвигать ровно, без перекосов, как бревно на лесопилке, чтобы диск ни в коем случае не заело.

— Иначе осколки полетят, — понимающе добавил один из рабочих. — А скорость у них как бы не поболе, чем у пули, — и до поселка достанут.

— Лишь бы не в задницу кому-нибудь, — глубокомысленно изрек другой.

В том, что диск будет резать, Николай нисколько не сомневался, а вот с какой скоростью, как быстро будет изнашиваться и окажется ли этот способ эффективным — этого он определить не мог — в промышленности такой пилы для резки холодного металла не было. Не удержав тревожного вздоха, скомандовал:

— Поехали!

Рабочие подняли двенадцатиметровый рельс, положили его на раму, потом на упоры и стали медленно надвигать на диск.

Все, кто был рядом, замерли в тревожном ожидании.

Рельс коснулся своей подошвой диска, и мгновенно вверх взвился сноп искр. «От чего искры? От рельса или от диска? — силился понять Николай. — Может, диска и хватит всего на один рельс, а то и на один заход? Тогда всей затее грош цена». Пригляделся. Врезаясь в металл, диск по-прежнему оставался черным, поскольку на такой скорости мгновенно охлаждается воздухом.

Кто-то рядом зычно потянул носом.

— Подошву рельса хорошо режет, а вот головку как возьмет…

Однако, голосисто повизгивая, диск легко прошел головку, оставшуюся часть подошвы, и кусок рельса отделился.

Считанные секунды показались Николаю невероятно долгими — так томительно было ждать, чем кончится эта затея.

Электрик остановил мотор, все принялись осматривать диск. Износ был минимальный, даже замером установить его не удалось.

— Ну вот и вся недолга! — торжественно произнес бригадир рубщиков. О его стаже можно было судить не столько по возрасту, сколько по многочисленным шрамам на лице, оставленным отлетавшими осколками.

Сняв кепку, он низко поклонился Балатьеву, тряхнул его руку своей изработанной, в бугроватых мозолях рукой и, отойдя, добавил:

— За день так молотом намахаешься, что домой как мякина плетешься. А дома-то еще сено косить или в огороде ковыряться.

— Еще раз напоминаю: не допускайте перекосов, — предупредил рубщиков Балатьев. И отдельно электрику: — Переключите мотор в обратную сторону.

Электрик передернул плечами.

— А какая разница?

— Искры вниз будут лететь, под стойку, и осколки туда же в случае чего, а не в белый свет.

Весть о чуде быстро разошлась по цехам, достигла заводоуправления, и от любопытных не было отбоя. Рубщики сами толком не понимали, почему рельс режет тонюсенькая пила, но, когда их спрашивали об этом, отвечали с достоинством: «На то и пила, чтоб резать». Немыслимой штуковиной заинтересовались и служащие главной конторы, и начальник отдела кадров, и сотрудники бухгалтерии, и особенно ко всему равнодушный главбух, учуявший, что вот тут он уж воспользуется своим правом снизить расценки, потому что рубщики, по существу, превратились в резчиков, и производительность у них возрастает. Однако Балатьев быстро охладил его пыл.