Тихая заводь
Шрифт:
В ремонтно-строительном цехе Николая с распростертыми объятиями встретил Иустин Ксенофонтович.
— А я уж, грешным делом… Неужто, думаю, уедет, не попрощавшись?
— Ну как можно! — Николай крепко пожал грубую короткопалую руку. — Первый мой знакомый здесь. Сразу ввели меня, неискушенного, в курс дел и вообще…
— …чуть не погубил урожденного степняка, когда оставил одного в глухом лесу, — тоном кающегося грешника добавил Иустин Ксенофонтович.
— Пора бы и забыть.
— Э, нет, такие промашки не забываются. А за великодушие в ноги вам кланяюсь. Нынче оно не в моде.
Усадив Николая на самолично сделанную скамью, Иустин Ксенофонтович молвил со скорбью в голосе:
— Зря уезжаете. Теперь бы только и поработать спокойно, когда столько сделали. От добра добра не ищут. Потом сразу на большой завод, когда война кончится. Поднимать что разбито.
— Нет уж, обратный ход мне заказан.
Возвращался Николай с завода в том подавленном состоянии, какое возникает, когда прощаешься с людьми, близкими твоему сердцу, и знаешь, что навсегда.
Не заглянув в свой чертог, направился прямо к Давыдычевым, где Светлана занималась сборами в дорогу.
Она сразу уловила, что муж пришел расстроенный, и объяснила это тем, что исполнение желания не всегда радует. Вот и она, еще недавно рвавшаяся отсюда, теперь терзается навязчивой мыслью, что лучше всего, спокойнее всего после передряг, из которых Николай вышел с честью, жилось бы им именно в Чермызе. Но говорить об этом было уже поздно.
Обедать не стали — решили подождать родителей, — принялись укладывать вещи, ломая голову над тем, как уместить в четыре чемодана и охотничью сумку все добро, включая громоздкую посуду, которую Клементина Павловна выделила на обзаведение.
И вот наступили тягостные минуты расставания. Уже все слезы выплаканы, напутствия высказаны, оставалось ждать, когда подъедут розвальни, чтобы перевезти багаж к воротам завода, откуда должна была двинуться на Пермь колонна автомашин. Услышав, что на улице проскрипели полозья и остановилась лошадь, по старинному русскому обычаю присели помолчать.
В дверь постучались, и вместо ожидаемого возницы в комнате появился незнакомый человек в военной форме.
— Здравия желаю! — Бросив острый взгляд на поставленные в ряд чемоданы, он подозрительно уставился на мужчин. — Кто тут собирается уезжать?
— Я, — ответил Николай.
— Вам повестка.
— Вот это да… — протянул Константин Егорович, испугавшись за Светлану, которая от неожиданности попятилась к стене и замерла, прислонившись к ней.
Николай взял в руки бланк, заполненный корявым почерком, и обомлел: на нем были проставлены фамилия и инициалы тестя. Растерявшись, расписался в разносной книге и, только когда военный ушел, набрался мужества передать повестку Константину Егоровичу.
Тот не без удивления прочитал текст.
— На переосвидетельствование? — с робкой надеждой в голосе спросила Клементина Павловна.
— На отправку. Завтра в семь ноль-ноль с вещичками в военкомат.
Клементина Павловна бросилась к мужу и зарыдала.
— Как же так! Ты ведь…
Не сдержалась, всплакнула и Светлана — ее, и без того взвинченную, сразил удар, который рушил все планы. По ее обреченному виду Николай понял, что мать в одиночестве она не оставит, с ним не поедет.
Николай вышел из дома со своим неизменным чемоданом и рюкзаком за плечами, из которого торчало ружье в чехле. Бросив груз в сани, вернулся к калитке, где неподвижно стояла опустошенная Светлана.
Долго и мучительно прощались, не в силах оторваться друг от друга, пока Светлана не вскрикнула истерически:
— Езжай! Я не могу больше… Езжай!
Когда розвальни тронулись, Николай обернулся.
Смаргивая слезы с ресниц, Светлана смотрела на него неподвижными глазами, всеми силами сдерживая рвавшийся наружу крик, потом схватилась за голову и зарыдала.
Не участвовал в проводах только Жулик. Несколько дней назад он задрался с собаками, и его нашли мертвым с прокушенным горлом.
ЭПИЛОГ
В солнечный июньский день по высокой набережной Камы, откуда хорошо просматривалась излучина могучей реки в песчаном окаймлении, два гигантских моста и пестрые лесные дали, медленно прогуливалась пара. Немного грузноватый, но не потерявший спортивной выправки мужчина с седеющими висками и темноволосая, ясноглазая женщина, сохранившая стройность молодости.
— Деловой город, — заметил мужчина. — Даже здесь, на смотровой площадке, праздношатающихся мало.
— Как он похорошел! — восторженно откликнулась женщина. — Как разросся!
— К сожалению, я не могу сравнивать. В ту пору, кроме вокзала, ничего не видел. Приезжал и тут же уезжал. — Склонился к своей спутнице. — А на вас смотрят и даже оборачиваются.
— Пытаются понять, кто мы. Муж и жена или запоздалые влюбленные. Рука в руке…
— Понять и впрямь трудно, — с некоторой грустью в голосе заметил мужчина. — Я выгляжу старше своих лет, а ты…
— Ох, ох… — сокрушенно произнесла женщина. — Это мое счастье, что ты не пользуешься очками.
Подошли к монументальному собору — первому каменному сооружению города, — поднялись по ступенькам к массивной двери. Здесь разместилась художественная галерея.
Не спеша стали обходить залы, останавливаясь почти у каждой картины.
— Тут не только прославленные имена, тут и прекрасные полотна. — В голосе мужчины проскользнуло восхищение. — У них, очевидно, богатый запасник, есть из чего выбирать.
Спросили об этом дежурную.
— Очень богатый, — ответила та не без гордости. — После революции много картин было свезено из частных коллекций, в том числе из вотчин Строгановых, много поступило из Третьяковской галереи, Эрмитажа и Русского музея.
Когда, закончив осмотр, повернули назад, к выходу, та же дежурная остановила их.
— Поднимитесь вон по той лестнице в последний зал. Там наша культовая деревянная скульптура.
— Деревянная? — без особого интереса переспросил мужчина. — Мы столько видели ее.
— Где? — прищурилась дежурная.
— В ФРГ, Бельгии. За рубежом, в общем.
— Так вот и немцы, и бельгийцы к нам специально приезжают. У нас уникальные произведения. Они как бы смыкают две религиозные культуры — языческую и христианскую.