Чтение онлайн

3. Непростыми выглядят перспективы борьбы за власть в новообразованном Абазинском районе. Как уже отмечалось, «зубры» абазинского движения, возглавлявшие его в 1990-е гг., сейчас в основном отошли от активной деятельности. В 2004–2006 гг., во время территориального конфликта, в абазинской среде не было единоличного лидера. Возглавлявший временную администрацию района Уали Евгамуков на всенародных выборах главы 2 декабря 2007 г. уступил Мурату Озову, поддержанному партией «Единая Россия». Еще летом 2007 г. из бесед с главами ряда абазинских сел у автора этих строк сложилось впечатление, что они не полностью были готовы поддержать Евгамукова. Возможно, причиной была некая «ревность»: временная администрация начала существовать раньше, чем был на практике создан и стал приносить отдачу район. Однако и у Евгамукова на выборах главы был неплохой результат — 35,09 %, так что противостояние на районном уровне вполне может продолжиться.

В заключение необходимо обратить внимание на ту сторону «абазинского вопроса», которая несколько выходит за рамки отношений внутри республики. Как уже отмечалось, значительная часть абазин в качестве добровольцев принимала участие в абхазо-грузинской войне 1992–1993 гг., все послевоенное время не прекращаются связи между абхазской и абазинской интеллигенцией, а ряд абазинских лидеров (в частности, уже упомянутый Мухаммед Килба) и в 2000-е гг. нашли себе применение в Абхазии. Однако связи с Абхазией вызывают весьма негативную реакцию у некоторых представителей других национальных движений республики.

Для подтверждения процитируем газету «Вести гор» за июль 2006 г.: «В крайностях июньских событий [захвате здания правительства абазинами. — К.К.] важную, если не решающую, роль сыграли самозваные «представители абхазского народа». Один из них [речь идет об этническом абхазе, постоянно проживающем в Карачаево-Черкесии. — К.К.]…выступая перед толпой, усиленно накалял ситуацию… Конечно, грузины и абхазы — одинаково близкие нам народы. Но не одинаков их международно признанный статус… Поэтому любые соглашения наших властей с их режимом в Сухуми — пособничество и поощрение сепаратизма на Кавказе. Это пособничество оборачивается против Карачаево-Черкесии, где «абхазский след» был очевиден и в 1999 г. [во время первых президентских выборов. — К.К.], он явен и сейчас».

Таким образом, абхазо-абазинские связи вызывают отрицательную реакцию у части политического спектра Карачаево-Черкесии. Отметим, что та же газета «Вести гор» довольно негативно отзывалась о самом факте визита в Карачаево-Черкесию президента Абхазии Сергея Багапша в июне 2006 г. (примечательно, что Багапш во время визитов в Карачаево-Черкесию почти всегда успевает побывать в «абазинских краях»: в ходе одного визита он посетил комбинат «Южный», в ходе другого — аул Псыж). Наличие в Карачаево-Черкесии таких умонастроений необходимо учитывать на фоне общей активизации России в решении проблем Абхазии.

Факт «путинской стабилизации» на Северном Кавказе так или иначе признают сегодня как сторонники, так и оппоненты федеральных властей. Для некоторых основной признак стабилизации — прекращение активных боевых действий в Чечне. Автору же этих строк наиболее отрадным — и, хочется верить, необратимым — изменением в российской части Кавказа представляется отмена (пока, увы, частичная) практики «парных» блок-постов на границах регионов, когда друг против друга стоят сотрудники МВД соседних республик, охраняя «свою» территорию как рубеж независимого государства. Любой самый мелкий, но осязаемый знак восстановления единства Федерации — шаг от той пропасти, в которую Северный Кавказ мог увлечь всю страну еще совсем недавно.

Однако ответ на вопрос о том, далеко ли в действительности удалось отойти от этой пропасти, не представляется очевидным. Какая бы роль ни отводилась зарубежным антироссийским центрам в вооруженных конфликтах на постсоветском Северном Кавказе, честный взгляд на любой из этих конфликтов (будь то война в Чечне, события в Пригородном районе Северной Осетии, в Дагестане, нападение на Нальчик в 2005 г.) заставляет признать: в основе лежали противоречия между самими жителями регионов, будь то клановые, этнические или религиозные группы. А если так, события 1990-х — первой половины 2000-х гг. следует рассматривать как эпизоды гражданской войны на территории России.

В настоящей работе мы ограничились теми конфликтами в северокавказских республиках, которые за всю свою историю не стали причиной силовых столкновений. Как представляется, даже беглый анализ современного состояния этих конфликтов позволяет увидеть в каждом из них, по крайней мере, некоторые обстоятельства, в других случаях приведшие на Северном Кавказе к вооруженному противостоянию. Вот важнейшие из этих обстоятельств:

1. Существование общественных движений, которые подконтрольны небольшой группе лидеров, но позиционируют себя как выразители интересов целого народа.

2. Борьба внутри региональной элиты за собственность и контроль над бюджетными ресурсами.

3. Готовность силовых структур и судебной власти содействовать некоторым участникам конфликта элит.

4. Нерешенность социальных, инфраструктурных, территориальных проблем, важных для значительных слоев населения, в том числе для целых народов.

5. Достаточно острое этническое самосознание населения в условиях, когда о раздельном проживании народов не может идти речи.

Из рассмотренных нами республик наиболее слабо эти факторы выражены в Адыгее, наиболее сильно — в Карачаево-Черкесии. Вспомним, однако, что даже в Адыгее в 2006 г. ситуация накалялась до достаточно высокого «градуса».

Осознание этих обстоятельств должно вновь поставить вопрос о том, какой линии должен придерживаться на Северном Кавказе федеральный центр. На практике выбор здесь до сих пор, чаще всего, осуществлялся между двумя крайностями. Одна крайность — активное личное участие высокопоставленных федеральных чиновников в региональных делах, что неминуемо порождало слухи о «мелкооптовой» торговле федеральным административным ресурсом. Вторая крайность — демонстративное самоустранение от внутренних проблем регионов, выстраивание отношений с главами республик по принципу: «Заплати нужным количеством голосов на федеральных выборах — и живи спокойно».

Если путь, надежно удаленный от двух этих крайностей, так и не будет найден, многие конфликты на Юге России могут потерять успокоительный эпитет «тихие» в самый неожиданный момент.

Северный Кавказ сегодня продолжает оставаться в фокусе внимания СМИ и экспертов как в России, так и за ее пределами. Есть несколько причин для такого повышенного внимания.

Во-первых, пойдя на формально-правовое признание независимости Абхазии и Южной Осетии, Москва разрушила принципы «беловежского национализма» (то есть незыблемости границ, установленных еще в период существования СССР). Хочет того Кремль или нет, но вслед за Косово он создал прецедент теперь уже на постсоветском пространстве. В чем суть этого прецедента? Это — успешное этнополитическое самоопределение, достижение которого осуществляется не путем многоходовых переговоров и договоренностей (как это было в случае с бывшей югославской республикой Черногорией), а с опорой на силу и внешнюю поддержку. Отсюда столь большая чувствительность журналистов и политологов к обострению обстановки в Ингушетии, Северной Осетии и Дагестане, к политическому брожению внутри «черкесского мира» (23 ноября 2008 г. прошел Чрезвычайный съезд черкесского народа). Все события, так или иначе связанные с этнополитической проблематикой на Северном Кавказе, пытаются рассматривать через абхазские или югоосетинские «очки» (хотя такое рассмотрение и не всегда адекватно ситуации).

В принципе ситуация на Северном Кавказе в связи с признанием двух бывших грузинских автономий не так однозначна, как это видится с Запада. Здесь очевидна не только опасность переноса сепаратистской бациллы. Многие в республиках российского Кавказа (и не только в Северной Осетии) отмечают это и как первый случай, когда Россия защитила кавказские народы. Россия продемонстрировала силу, которая в регионе традиционно относится к числу значимых ценностей. День 26 августа 2008 г. (дата подписания президентского указа о признании) является неким водоразделом между старой и новой реальностью.