Чтение онлайн

В столице велись ожесточённые бои — это вытекало из периодического зарева, вспышек и автоматных очередей. Кто-то кричал. Это был ребячий голос, такой тонкий и неокрепший, но этот ребёнок всё же кричал довольно громко, хоть и срывался иногда на петуха. Я был утомлён, поэтому не особо хотел вдаваться в подробности. Я, конечно, подозревал это — что столица на осадном положении, но искренне верил, что это всего лишь подозрения, не больше. А тут всё было натурально и очень убедительно. Оставалось ещё много вопросов, но на них не хотелось искать сейчас ответы.

Одновременно со звуком очередного залпа стена в нескольких метрах от нас треснула. Я видел это как в замедленной съёмке: она треснула сразу в трёх местах, образовав контуры щита, потом чуть повыше середины она начала выдаваться вперёд, порождая ещё множество мелких и не очень трещин. Всё это произошло меньше, чем за секунду, но я видел всё в мельчайших подробностях, даже как откалывались песчинки и отлетали в стороны подобно пулям. Стена чуть просела вниз и распахнулась как двустворчатые двери, выпуская из себя реку огня и грохота. Ярко-оранжевые и красные, голубоватые и прозрачные, но, несмотря на цвет, одинаково опасные в такой ситуации языки пламени лизали воздух и почву.

— Оппаньки, — сказал тогда мой брат из-за спины, и я думаю, что он был прав.

Это действительно было ещё какое «оппаньки» — нам предоставлялся нигде официально не фиксируемый вход на территорию военных действий. Вынужден признаться, что о таком я мечтал давно. Сон сняло как рукой.

Как только огонь спал настолько, чтобы мог пройти человек, я несколькими большими прыжками подлетел к дыре в монолите и заглянул вовнутрь. Там местность не сильно отличалась от того, к чему мы привыкли в нашем городе, разве что домов было больше, стояли они плотнее, и почти отсутствовала растительность в виде деревьев. Впрочем, и простой травы там тоже было немного, всё больше преобладали синтетические укрытия от солнца.

Но, сейчас там не было того, чего я описываю — это было там раньше, а теперь было либо погребено под слоем пыли, каменных обломков, либо вырвано с корнем или срезано. Не было видно живых людей, повсюду царило опустение, но откуда-то издалека, из-за домов доносились отзвуки битвы.

Мы с братом перелезли через брешь в стене, и попали внутрь. Там мы короткими перебежками стали продвигаться в сторону грохота, двигаясь, как нам казалось, по наиболее безопасному маршруту. Я порвал рукав рубашки об торчащую и стены арматуру, но не поранился. На уцелевших фонарных столбах по-прежнему горели лампы, освещая нам путь, но, одновременно с этим, выставляя нас на обзор возможным врагам.

Мы шли всего пару минут, как вдруг за очередным поворотом наткнулись на нескольких человек в камуфляже с милицейскими значками. Мы хотели узнать, что здесь происходит, но они набросились на нас с пистолетами наперевес. Я и брат рванули врассыпную, побросав всё, что было из вещей, а они побежали за нами — их было не много, тех, кто пошёл в погоню, человека четыре. Нам было бы несложно от них оторваться, если бы не усталость и незнание местности. Брат шмыгнул в подворотню слева, а я понёсся чуть прямо, а потом направо, а уж там начал вилять, как мог, меж домами, чтобы запутать преследователей.

Когда мне показалось, что они отстали, ноги предали меня. Навалилась усталость такая, что я упал на месте и не мог подняться. Тут я услышал позади себя топот и тяжёлое дыхание милиционеров и из последних сил подполз к стене и прислонился к ней спиной. Раздался выстрел, на долю секунды стало светло, и тепло где-то в ноге начало разливаться медленно, как стекает густое варенье по стенке банки. Тёмный силуэт промелькнул мимо меня, кто-то подхватил меня за руку и поднял. Тут же резкая боль пронзила мою ногу. И я лишился чувств.

Потом воспоминания обрывочны и выглядят как покадровая съёмка.

«Маленький мальчик по крыше гулял…» Вот чёрт, дальше забыл.

Кадры сменяют друг друга медленно: я помню, как меня тащили куда-то в подвал, в темноту. Помню, как было больно, и кто-то кричал рядом со мной. Помню, как лежал за пределами города на песке. Помню смутно лицо, нависшее надо мной. А потом я оказался здесь.

Нет, меня это начинает утомлять. Они даже не знают, что делают. Я здоров, я сам чувствую, что не болен, а они упрямо продолжают меня лечить и контролировать. Я решил бежать. Сегодня же ночью уйду отсюда. Во всяком случае, у меня будет реальная возможность узнать что-нибудь про моего брата, да и про остальную родню.

Я видел сегодня поутру в окне одну из тех огромных птиц. Не знаю почему, быть может, я становлюсь параноиком, но мне кажется, что за мной следят.

Уже почти стемнело, персонал понемногу покидает больницу. Ко мне недавно заходила последняя сестра, как и все остальные, переписала данные с аппарата и ушла. Ничего нового, я привык к этому.

Ночь. Занятно, с каждым разом я пишу всё быстрее, пытаясь всё больше довериться дневнику. Надо учиться стенографировать.

Побег из больницы был лёгким — я просто вышел из неё, захватив из стоящего на входе шкафа первую подошедшую мне одежду. После чего я отворил дверь и спокойной походкой проследовал до своего дома, где влез по стене до своего второго этажа и открыл окно (странно, его не удосужились закрыть). Комната осталась нетронутой, только появилась парочка новых вещей: закоптившийся чемодан и небольшая коробка с бумагами. Видимо всё это уцелело после пожара, и было доставлено сюда за время моего отсутствия. В чемодане не было ничего особенного, лишь старая одежда, да несколько игрушек, с которыми я играл в детстве.

А вот насчёт коробки с бумагами было намного интереснее. Сразу бросилось в глаза, что она была сделана из дорогого жаропрочного материала с хитрым замком, который, увы, был к тому моменту сломан. Но, когда он был сделан, он, по всей видимости, не рассчитывался на удар той силы, который он получил при пожаре, отчего и раскрылся. Внутри лежали какие-то наброски рисунков, которые я делал ещё в детстве. А под ними, и это самое главное, лежала пачка из двух десятков писем, обвязанная шёлковой нитью зелёного цвета. На них не значилось получателя, равно как и отправителя, но я смутно ощущал, что они были адресованы мне.

В тот момент, когда я доставал письма из коробки, меня на долю секунды охватил целый поток чувств от недоверия и страха до внутреннего умиротворения. Но, после этого меня посетило чёткое чувство, что за мной следят, кое не ушло до сих пор, хоть я и выглядывал в окно и прислушивался, но ничего не услышал. Одновременно появилось ощущение дежавю, будто бы это уже когда-то было.

Я стал просматривать письма. Смотрелись они на удивление легко, как если бы я уже знал их содержание, и просматривал бы их лишь для того, чтобы освежить память. Какая-то непонятная гамма чувств заставляла меня сомневаться в том, чего я даже не знаю. Писала явно девушка, быть может, даже моя ровесница. Нет смысла приводить эти письма целиком или их цитаты здесь, поэтому для памяти изложу только суть всего этого. А суть в том, что она отвечает на мои письма (не помню, чтобы с кем-то переписывался), и зовёт меня в некое условное место. Я не знаю, что я ей отвечал на это, я также не уверен в том, что вообще это делал, но это точно адресовано мне, ибо она называет меня по имени, а иногда и описывает что-то, чего не всегда знали другие.