Чтение онлайн

Столь же предельно закрытым в высказываниях о своем «исповедании веры» Шолохов был и в письмах, и в публицистике. Когда речь шла о мировоззрении, он был человеком сдержанным и не торопился раскрываться перед людьми, предпочитая выражать себя в слове художественном, которое и было его стихией.

Тем с большим основанием Шолохов мог сказать: мое «исповедание веры» — в моих книгах.

Но проникнуть в него непросто.

«ТРАГИЧЕСКИЙ ПОИСК ПРАВДЫ»

Реальный образ молодого Шолохова искажен как в традиционном шолоховедении, явно преувеличивавшем «революционные» заслуги писателя в годы Гражданской войны, так и «антишолоховедами», представлявшими молодого писателя этаким идеологическим монстром («юный продкомиссар», на всю жизнь зараженный «психологией продотрядов и ЧОНа»). Таким способом пытались посеять сомнения в душах читателей: разве мог вчерашний боец частей особого назначения, которые расправлялись с казачеством, написать «Тихий Дон»?

Но, как уже говорилось, Шолохов никогда не был ни комсомольцем, ни продкомиссаром, ни бойцом продотряда или ЧОНа. Да дело даже и не в этом. Поражает сама логика этих рассуждений. Если ей следовать, то Федор Абрамов, который в годы войны служил в СМЕРШе, или Василий Белов, в молодости — секретарь райкома комсомола, не могли и помыслить о трагедии русской деревни и уж тем более воспринимать эту трагедию как свою собственную.

Известно, что внешние факты биографии мало говорят о реальном внутреннем мире человека, о путях его формирования, особенно на крутых переломах истории.

Шолохов с молодых лет был сторонником идеи социальной справедливости. Подобное миропонимание шло прежде всего от отца — человека, воспитанного на демократических традициях русской литературы. Но мировидение человека — это живая мысль и творческий поиск, его сомнения и размышления. Особенно если это взгляды человека молодого, формирующегося, взыскующего истины, правдоискателя по натуре. Именно таким и был Шолохов. В этом отношении Левицкая была права: в Григории Мелехове, в его метаниях и исканиях было много от самого Шолохова. Он писал Григория Мелехова не только с Харлампия Ермакова, но и с себя.

Открытое миру сердце Шолохова не могло не отозваться на драматические изменения в окружающей действительности. Его мировидение, миропонимание, система взглядов формировались через вовлеченность в народную жизнь на историческом переломе ее существования, через глубинное сопереживание этой жизни, стремление познать ее и выразить, стать ее «устами».

Какой видел революционную эпоху молодой Шолохов? Ответ на этот вопрос, помогающий нам проникнуть в глубинную суть мировосприятия писателя, содержится прежде всего в характере Григория Мелехова и в отношении к нему автора романа.

Вдумаемся в ту оценку Григория Мелехова, которую дает ему сам автор. Прямых оценок его в «Тихом Доне» немного, но они очень определенны и принципиально важны. Кроме того, данные для характеристики Григория Мелехова — как воспринимал его сам автор — содержат и другие источники. Шолохов вспомнил, например, как Харлампий Ермаков с болью рассказывал ему о страшном бое с красными матросами возле хутора Климовка: «Я эту кровавую сечу воспринял, как бы этичнее сказать, как неоценимую находку — поворот в развитии образа Григория в его трагическом поиске правды...»9.

В беседе с К. Приймой 29 ноября 1974 года писатель углубил и конкретизировал эту оценку своего героя: «...Поверь, что и жизненного опыта Ермакова мне не хватало для того, чтобы создать образ мятущегося человека — правдоискателя Григория Мелехова, несущего в себе отблески трагизма эпохи. Образ Григория — это обобщение исканий многих людей...»10.

Для самого Шолохова Григорий Мелехов — не «отщепенец», но искатель правды, несущий не только «отблеск трагедии эпохи», но «искания многих людей». В том числе и самого писателя.

Концепцию «отщепенства» Григория Мелехова Шолохов считал рапповской по своим корням, отвергающей народную основу как «Тихого Дона», так и характера его центрального героя. Писатель говорил, что эти критики «извращенно трактуют сущность трагической судьбы Григория Мелехова». «Их “концепция” об отщепенстве Григория Мелехова давно выброшена на свалку».

Для Шолохова Григорий Мелехов — органическая, причем лучшая часть своего народа. Еще в 1957 году в газете «Советская Россия» в беседе с В. Крупиным писатель в полный голос сказал об «очаровании человеком» в Григории Мелехове.

Почему Шолохов столь болезненно реагировал на попытку представить Григория Мелехова «отщепенцем»? Да потому, что в таком случае снимается вопрос о трагедийности этого характера. По этой теории получается, что Григорий Мелехов (как и Харлампий Ермаков) сам виноват: пошел против народа и получил заслуженное наказание.

«Это чужой тезис!» — реагировал Шолохов на попытку возложить ответственность и вину за народную трагедию на него самого. Такой подход снимал вопрос о трагизме времени, о трагедии эпохи, отразившейся в судьбе Григория Мелехова, то есть снимал главную проблему «Тихого Дона», ради которой он и был написан.

Первыми против концепции «отщепенства» Григория Мелехова выступили Ф. Бирюков, В. Петелин. В ту пору это было непросто, и крайне важна была поддержка Шолохова.

Григорий Мелехов для Шолохова — фигура подлинно народная, в глубоко трагической его судьбе выразилась суть трагедии времени, в которое ему выпало жить.

Но зададимся вопросом: кто из большевиков в конце 20-х годов согласился бы с оценкой революции как эпохи трагической? Старая большевичка Левицкая могла бы согласиться с этим в тридцатые годы, когда арестовали как «врага народа» ее зятя, конструктора «Катюши» Клейменова, об освобождении которого безуспешно хлопотал Шолохов.

В двадцатые, конечно же, — нет.

Левицкая, как и другие большевики 20-х годов, осознала трагизм эпохи, только когда на всех обрушились репрессии, а до этого революция и Гражданская война для нее были эпохой, безусловно, только героической.

Шолохов осознал трагедию времени значительно раньше: для него ее началом стал уже 1919 год.

Причем — и это принципиально важно — Шолохов осознал трагедию революционной эпохи не извне, как ее враги и противники, а изнутри, принадлежа ей. И не после смерти Сталина, как большинство наших современников, а задолго до того, в середине 20-х годов. В этом — отличительная особенность не только позиции Шолохова, но и его романа.