Чтение онлайн

«За родину мы бьемся, — писал он в «Донских ведомостях» 16 сентября 1919 года. — За нее, единую, великую и святую, готовы сложить головы в смертном бою». Вожди казачества, — по его мнению, — «приведут в Москву победные рати лучших детей народа русского, борющихся за воссоздание великого отечества»48.

«Долг перед Родиной», — так называет он свою очередную статью в «Донских ведомостях» от 15 декабря 1919 г., в которой призывает объединить усилия донцов «в одном направлении — к созданию единой мощной Родины» и объединить эти усилия «на общей русской полосе», чтобы «иметь право глядеть прямо в глаза нашим детям и будущим поколениям России — несомненно великой и единой в будущем нашей отчизны»49.

Таковы были убеждения Федора Дмитриевича Крюкова времен Гражданской войны, не имевшие ничего общего с идеями сепаратизма и автономии Дона. Не проходило номера «Донских ведомостей», в котором он не печатал бы свою статью, и почти в каждой он отстаивал дорогую его сердцу мысль о том, что его любимый донской казачий край — неотрывная часть великой и единой России50.

Следует подчеркнуть, что Крюков был не только вторым лицом донского «парламента» — Войскового Круга, но и главным редактором правительственного печатного органа — «Донских ведомостей», т. е. фактически — руководителем пропагандистского отдела Донской армии, где отношение к сепаратизму и сепаратистам было жестоким и вполне определенным. Убедительное тому подтверждение — случай с сотником-графом А. М. де Шаблем, редактором газеты «Вестник Донской армии» и начальником политической части штаба Донского корпуса, допустившим в своей газете несколько высказываний сепаратистского характера: «Какое нам дело до России?! Хочет она себе коммуну — пусть себе живет, хочет царя — пусть наслаждается, мы хотим жить так, как нам разум, совесть и дедовский обычай велит»51.

За столь «крамольные» мысли газета была закрыта, ее редактор обвинен в государственной измене, а генерал Сидорин и его начальник штаба генерал Кельчевский преданы суду по обвинению в попустительстве: «имея сведения о преступной деятельности обвиняемого, сотника де Шабля, не приняли зависящих от них должных мер»52.

В итоге сотник де Шабль прострелил себе грудь, а генералов суд приговорил «к лишению воинского звания, чинов, орденов, дворянства и к четырем годам каторжных работ». По ходатайству Донского атамана наказание ограничилось «увольнением их от службы в дисциплинарном порядке» и лишением их «с согласия Донского атамана, права ношения в отставке мундира»53.

История эта, случившаяся сразу после эвакуации Донского корпуса в Крым, показывает, что для «кадетов», руководивших Донской армией и Донским правительством и воевавших за «единую и неделимую Россию», идеи казачьего сепаратизма и автономии были принципиально неприемлемы. Имперская, а не сепаратистская идеология была идеологией не только Добровольческой армии, но и находившейся под командованием Деникина Донской армии, Донского правительства и Донского Круга, одним из руководителей которого в 1918—1919 годах был Крюков. Только незнанием истинного отношения к казачьему сепаратизму в Донской армии и в Донском правительстве, равно как и позиций самого Крюкова, можно объяснить превращение в книге «Стремя “Тихого Дона”» гипотетического «автора» «Тихого Дона» Крюкова в «сепаратиста» и «самостийника».

И уж полным искажением сути вещей является утверждение Д*, будто «автор» «Тихого Дона» (под которым разумеется Крюков) стремился не просто к независимости Дона, но к «независимости Области Войска Донского в составе казачьей Федерации»54.

Идея независимой казачьей Федерации, куда вошли бы казаки Кубани, Дона, Терека, была сформулирована на Верховном круге Дона, Кубани и Терека, созванном по почину кубанцев в Екатеринодаре в январе 1920 года — за месяц до полного разгрома Донской армии, завершившегося Новороссийской катастрофой. Идея эта была негативно воспринята руководством как Добровольческой, так и Донской армии, а после разгрома белых была обречена на забвение, но, как уже было сказано, реанимирована в эмиграции Вольно-казачьим движением в 1927 году. Ф. Д. Крюков, ушедший из жизни в феврале 1920 года, никакого отношения к идее казачьей федерации иметь не мог.

Автор «Стремени...» пытается истолковать даже Подтелкова и Кривошлыкова как «самостийников», — надо же объяснить, каким образом 95% текста первой и второй книг «Тихого Дона» могут принадлежать «сепаратисту» Крюкову, включая и главы, посвященные председателю Совнаркома Донской Советской республики Подтелкову. По мнению Д*, поведение Подтелкова и Кривошлыкова в романе определялось все той же — общей для казаков — извечной нетерпимостью к «иногородним». «И Подтелков, и Кривошлыков, и Лагутин одно только и твердили на все лады, — пишет Д*, — мы казаки, и управление у нас должно быть казачье... мы хотим ввести у себя в Донской области казачье самоуправление; повторяли неустанно, что нечего, дескать, делать беглым генералам (т. е. все тем же иногородним, с Москвой связанным) — на казачьей земле. Наша казачья земля — вот нехитрая казацкая идея, которую с явным пониманием дела до глубин и оттенков ставит автор “Тихого Дона” в основу революционных требований донских станичников. На ней и зиждилось Донское восстание во всех его стадиях»55.

Значит ли это, что Подтелков и Кривошлыков не мечтали о «казачьем самоуправлении», не стремились к защите «казачьей земли»? Нет, конечно. Но «казачье самоуправление» Изварин и Подтелков видели настолько по-разному, что смотрели друг на друга через прорезь прицелов.

Вопрос о «казачьей земле» и в самом деле объединял казачество — от Изварина до Подтелкова. Он уходил в глубину веков, — недаром на Дону существовало такое святое для казаков понятие, как «казачий присуд», то есть «земля, назначенная Богом (присужденная) в вечное казачье владение; степной бассейн Дона, Старое Поле»56.

Вопрос о «казачьей земле», «казачьем присуде», его обороне и охране, и отсюда — о взаимоотношениях казаков и иногородних — был постоянным для казачества.

«Казачья войсковая администрация (как и казачья масса) не могла никогда отказаться от воззрения на донских крестьян, как на чужеродный элемент, вросший в чужое тело казачьего народа»57.

Ощущение казачьей самобытности и неприязненное отношение к «иногородним» всегда были присущи казачеству, и это, естественно, нашло свое отражение и на страницах «Тихого Дона».

Но представлять дело так, будто конфликт между казачьей массой и «иногородними» (куда Д* произвольно заносит и царя, и его генералов, а также большевиков и «комиссаров»), стремление казаков к сепаратизму и независимости в системе некой казачьей федерации и были причинами, вызвавшими Вёшенское восстание, — значит совершенно искажать правду жизни.

Искусственно сконструированная гипотеза Д* о двух параллельных «текстах» романа «Тихий Дон» и двух его «авторах», один из которых пишет за «белых», другой — за «красных», один — за «казаков-самостийников», другой — за «иногородних», снимает сам вопрос о «Тихом Доне» как трагедии века. Какая может быть трагедия, если полюса в конфликте искусственны, разъяты, если противоречие эпохи расчленено и одна из его сторон вменена «автору» — «самостийнику» Крюкову, а другая — «соавтору», «иногороднему» Шолохову?

Никакие жернова, а уж тем более «жернова истории» при таком раскладе не заработают...

ДРУГОЙ ГЕРОЙ

«Тихий Дон» в «Стремени “Тихого Дона”» лишен мощи биения тех внутренних непримиримых трагических противоречий, которые вели к гибели в революции целого народного сословия — казачества. Обескровлен, искажен в «Стремени...» и главный герой романа — Григорий Мелехов.

Когда Д* пишет, будто сепаратизм был «идейным credo» Григория Мелехова, будто «надежда на грядущую независимость Дона» была «единственным объяснением всех дальнейших поступков Мелехова»58, всех «блуканий», которые выпали на его долю, — это не о нем, а о каком-то другом, придуманном Григории Мелехове.

Предположить, будто сущность романа «Тихий Дон» и трагедии его главного героя — в крушении «надежд на грядущую независимость Дона»59, на «независимость Области Войска Донского в составе казачьей Федерации»60, можно только при полном искажении сути этого великого трагического произведения.

Идея казачьей «самостийности» привлекла Мелехова на один момент, — когда в 1917 году он служил во 2-м запасном полку и на короткое время «подпал под влияние» Изварина. Он «покоряюще красиво рисовал будущую привольную жизнь на родимом Дону — когда править будет державный Круг, когда не будет в пределах области ни одного русака и казачество, имея на своих правительственных границах пограничные посты, будет как с равными, не ломая шапок, говорить с Украиной и Великороссией и вести с ними торговлю и мену. Кружил Изварин головы простодушным казакам и малообразованному офицерству» (2, 198—199).